Вот неожиданный повод для новых расспросов. Во всем виновата моя чрезмерная болтливость.
— Какой Попэй? — недоумевает мать Франциско.
Я с трудом внушаю матери моего друга, что это прозвище совсем не позорит храброго бойца Уренья и что под этой кличкой он стал нам еще дороже.
Но вскоре я вижу и самого Попэя. Совершенно невредимый, шумно вышагивая по палате в непривычном одеянии — белом халате, — он приближается к моей койке. В Мадриде он по заданию командира полка Маркоса. Папай сейчас не только стрелок. Он требует, чтобы я слушал его сидя и шутливо рапортует:
— Товарищ сержант, вас приветствует в этом закрытом пансионе связист четвертого батальона.
Оказывается, мы чортовски богатеем и обзаводимся радиохозяйством. Для этого он и прибыл в Мадрид.
— Читай, — неожиданно вспоминает Попэй и вытаскивает из кармана десятки клочков бумаги.
Это письма друзей. Диего де Месса в маленьком предисловии предупреждает меня, что все это самостоятельное творчество его учеников, которые свободное время отдают письмам и по-детски торжествуют, когда заполняют страничку. Здесь еще бездна орфографических ошибок, но я счастлив посланием друзей. Мы смеемся вместе с Попэем над письмом одного бойца-эстремадурца, который серьезным тоном предлагает мне «пощупать себя со всех сторон». «Может быть, тебе показалось, Рамон, что пуля зацепила руку? Никто из нас не может поверить этому, — заключает он с крестьянским юмором, — потому что считаем тебя непробиваемым».
Я жадно расспрашиваю Попэя о всех новостях. Крупных боев за эти дни не было, батальон попрежнему занимает позиции, отбитые у врага, ведя редкую перестрелку и наводя уют в занятых траншеях. Короткий отчет Попэя вызывает у меня чувство радости за товарищей. Человеку, сидящему в тылу, не всегда понятны причины радости фронтовиков. Причины эти разнообразны, а иногда они покажутся пустяками, — взятие холма, который занимал до нас противник, день, прошедший без потерь, и даже две горячие картофелины, когда обозам не удается подвезти продовольствие.
— Я разыграл Панчо и так здорово, что ржут и поныне, — с лукавым видом сообщает Попэй. — Хочешь, расскажу?
И Франциско, который возбудил особое любопытство моих соседей, рассказывает громко, чтобы его слышали все. Это длинная история о том, как Попэй, желая проверить бдительность Панчо, бывшего в ту ночь в сторожевом охранении, объявил себя перебежчиком и, изменив голос, начал расспрашивать с расстояния в пятьдесят метров об условиях перехода на сторону республиканцев. Панчовидио гарантировал своему невидимому врагу — ночь была темная, безлунная — жизнь, свободу и обещал предать забвению все его грехи. Когда раскаявшийся враг уже должен был перейти, — все сомнения были рассеяны, — Попэй виновато вопрошает Панчовидио:
— Но я не просто солдат, я мятежный генерал, не расстреляете ли вы меня?
— Нет, — решительно, как клятву, произносит потрясенный Панчо.
— Тогда я иду к вам.
— Поднимите руки, — предупреждает на всякий случай Панчо.
Попэй идет с поднятыми вверх руками и, приблизившись к Панчо, шепчет:
— А ты, оказывается, не можешь отличить бойца-республиканца от мятежного генерала.
В палате все довольны рассказом моего друга, и раненые долго обсуждают эту историю.
Попэй уходит. Мне хочется как можно скорее вернуться в батальон. Я решительно требую у врача выписать меня досрочно. Он отрицательно качает головой и говорит:
— В таком виде вы никому не нужны. А ну-ка, сожмите пальцы в кулак, — неожиданно предлагает он мне.
Ничего не получается. Врач видит, как бесплодны попытки. Он твердо обещает:
— Через пять дней вы сумеете ударить кулаком по столу, и тогда мы расстанемся друзьями, даю вам слово.
Значит, всего пять дней! Мысль о возвращении в свою часть наполняет сердце каким-то особым умилением. Разве можно сравнить с чем-нибудь эту «вторую службу», когда друзья в окопах встречают товарища из госпиталя. И с особой силой потянуло на фронт в предпоследнюю ночь моего пребывания в госпитале, когда оглушительный грохот поднял нас с постели. Мы слышим в небе зловещий гул, несущий смерть.
Беспомощные, безоружные, мы впервые ощутили весь трагизм тыла. Врачи и сестры носятся по палатам, они щелкают выключателями, гася свет. Мы посылаем проклятие врагу, налетевшему на спящий Мадрид. Особенно возбуждены зенитчики и летчики. Каждому из них кажется, что наши где-то медлят сейчас, и пусти их к батареям, самолетам — они бы проучили врага. Но вскоре в палате стало тихо. Тишина и за окнами. Самолеты, сбросив свой смертоносный груз, улетели. Но мы долго не можем уснуть и лежим молча. Спит только мой маленький сосед Пэпэ, раненный в руку. Он что-то бормочет во сне и неожиданно на всю палату пронзительно кричит: