— Наступайте на этот пулемет!.. Не надо бояться!..
Палата молча прислушивается к коротким словам, рожденным воспаленной фантазией шестнадцатилетнего бойца. А он не успокаивается и всю ночь ведет в бой свое воображаемое подразделение.
Вот и пятый день. Я возвращаю Хулии прочитанные книги. Из госпиталя я забегу домой, где меня ждут друзья и родные. Правда, я не стучу еще кулаком по столу, как обещал врач. Но карандаш уже перенесен из левой руки в правую, и я это демонстрирую медперсоналу при обходе палаты. Сегодня я выписываюсь. Мы обмениваемся адресами с товарищами по палате. У меня список почти всех крупных городов Испании и многих деревень. Мы серьезно обещаем друг другу предпринять экскурсию по этим городам и селам сразу же после последнего выстрела на фронтах. Я уношу с собой фотографии товарищей по палате. Мой сосед Педро снят с двумя своими сыновьями. На этой фотографии он изображен во весь рост.
— Видишь, — говорит он, даря мне эту реликвию. — Я не всегда был таким, как сегодня. — И, указывая на сыновей, замечает: — Они еще отомстят за отца.
Нужно быть чортовски сильным, чтобы уйти отсюда с сухими глазами. Педро резко поворачивается к нам спиной. Мы стараемся не глядеть на него. Педро плачет. Я дохожу до дверей и поднимаю кулак:
— Вивва республика!
Вся палата поспешно и взволнованно отвечает:
— Вивва!
В кармане у меня свидетельство госпиталя о том, что я оправился от ранения и годен для службы на фронте. Правда, рука еще на повязке, но это не больше чем на два-три дня. Дома я провожу несколько часов. Моя старшая сестра нагружает меня трогательными подарками для моих друзей по батальону. Ее маленькие ученицы — сестра была директором педагогического института, а сейчас в ее учебном заведении живут и учатся дети бойцов — связали нам шерстяные носки и перчатки. Мать подкладывает в мою тарелку лучшие куски, словно она хочет накормить меня до самого окончания войны.
— Мама, пощади, — говорю я ей, — поверь, завтра я опять захочу кушать.
Я с трудом поднимаюсь из-за стола. Вся семья хочет проводить меня до казармы, где я должен сесть в машину, идущую в Лас-Навас. Я отговариваю родных. Наконец, отражена и эта семейная атака. Я иду в штаб, предъявляю свидетельство о выздоровлении и, получив место в машине, мчусь по направлению к Гвадарраме. Непрерывная канонада сопровождает нас в течение всего пути. В Лас-Навасе меня поражает полное отсутствие людей на улицах. В штабе полка я встречаю командира полка товарища Маркоса. Он дружески жмет мне руку и, улыбаясь, сообщает:
— У меня приготовлены для вас две звездочки.
Две звездочки — это знак лейтенанта. Командир полка поздравляет меня с повышением и, точно оправдываясь, объясняет:
— Обстановка не позволяет, к сожалению, произвести все с необходимой по уставу торжественностью.
Обычную церемонию посвящения в чин командир полка заменяет несколькими деловыми и товарищескими пожеланиями. Он передает мне содержание приказа военного министра и прикрепляет к рукаву моего комбинезона две звездочки.
— А пока что оставайтесь в штабе. — И он коротко рассказывает о начавшейся два часа назад ожесточенной артиллерийской подготовке.
Я чувствую по тревожному лицу Маркоса, что он говорит далеко не все. Я упрашиваю его отпустить меня в окопы. В конце концов, он дает свое согласие.
— Теперь вы человек многосемейный, — говорит на прощанье Маркос, — и у вас немаленькая семья — пятьдесят человек. Заботьтесь о них.
Один из штабных командиров идет со мной к домику, превращенному в оружейный склад, и передает распоряжение командира списать с меня винтовку и выдать автоматический пистолет. Эта процедура, — пока я расстаюсь с винтовкой, оружием бойца и сержанта, и получаю пистолет, — занимает добрых двадцать минут. Потом я спешу по хорошо знакомой мне дороге к окопам четвертого батальона. Здесь стелется дым, земля вскопана бесчисленными воронками от снарядов, в горле першит от непривычного после длительного перерыва запаха серы. Орудийный грохот нестерпим. В бой ввязываются пулеметы.
Прежде чем я успеваю различить в далеких окопах моих товарищей, проходит полчаса быстрой ходьбы. Кто-то машет мне красным платком; меня узнают по белой повязке, выделяющейся на синем комбинезоне. Я бегу к окопам. И вдруг я слышу, как по чьей-то команде грянула шуточная песенка, на мотив пионерского марша «Саммос пионерос». У самого окопа друзья подхватывают меня на руки и влекут вниз. Певцы прыгают на одной ноге и держатся за ухо, — так у нас исполняют эту веселую песенку. Луканди обнимает меня, в руках у него еще красный платок. Это он размахивал мне. Страшный артиллерийский грохот не мешает всем шумно выражать свои чувства. Только Попэй серьезен и не участвует в веселье. Наш «профессор чистоты» еще больше растолстел и неописуемо грязен. Он сидит в воронке, вырытой снарядом. Воронка наполнена водой, но Попэй невозмутим в своей новой роли связиста. В руках у него телефонная трубка. Он безмолвно кивает мне в знак приветствия.