У себя на «Орионе» я умылся из ведра, потому что весь взмок, рука у Джека оказалась тяжелая, а потом пошел в каюту. На утро «Софи Сатерланд» у причала не оказалось. Еще затемно отчалила она, взяв курс на Курилы и унесла в кубрике моряка Джека из Фриско (фамилии его я так и не узнал), который в то время был семнадцатилетним пареньком, но уже тогда было ясно, что из него выйдет толк, да еще какой!
Надо сказать, что с того вечера китайцы возненавидели меня смертной ненавистью. Дошло до того, что я начал побаиваться их, воткнут нож в спину во время какой-нибудь ночной вахты, потом столкнут в черную воду и доложат Свенсону, что я упал за борт в пьяном состоянии (а такие состояния случались, чего греха таить). Приходилось постоянно быть начеку, но это дело мне все больше и больше не нравилось. И потому, когда через три дня мы пришли в Иокогаму, я явился к капитану Свенсону и рассказал все как есть. Он меня понял. «Очень сожалею, — сказал он. — Питер, ты был моей опорой на «Орионе», но раз приходится… Ступай к Суаришу, пусть он тебе даст расчет и гуд бай, счастливого плавания!»
В Иокогаме я задержался недолго, раза два посетил дома с гейшами, моей балканской морали все еще претили подобные заведения, и так как денег у меня было много (Свенсон сдержал слово насчет пятисот долларов), я купил билет на пароход «Аделаида» и отправился пассажиром в Брисбен, что в Австралии. Впервые мне не надо было вскакивать, как ужаленному, при ударе склянок, я вылеживался, словно бей, на койке в каюте второго класса. Мой спутник, занимавший соседнюю койку, оказался очень приятным человеком. Это был словак, эмигрант, он работал мастером на брисбенской мясобойне. С этим паном Яро в Брисбене мы погуляли на славу, он был большой любитель хорошего вина, а в этих широтах нет ничего дороже вина. Он познакомил меня и с одной красавицей, тоже словачкой, и за две-три недели я спустил все заработанное. Такова уж моряцкая жизнь, полная превратностей. Простился я с Ханкой, хоть и грустно нам было расставаться. Бог с ним с этим континентом, уж больно он далеко! Нанялся я кормчим на парусную шхуну «Макомбо», сингапурской регистрации. Капитаном на ней был мистер Хейнс, маленький сухонький человечек из Уэльса, который хорошо знал свое дело, но злой был как черт. С ним мы так и не смогли найти общий язык даже после трехмесячного плавания, а как пришли в Сингапур, так я и дал ему отставку, то есть, вернее он мне дал.
Дальше жизнь моя была сплошным бродяжничеством. За два года объездил всю Океанию. И в Новой Каледонии побывал, на Самоа и Фиджи, на Соломоновых островах и в Папуа, где в то время еще встречалось каннибальство. Будто в Европе или Америке люди не жрут друг друга, будто бай Анастас не хотел сожрать меня вместе с потрохами! В отличие от него папуасы меня и не пытались съесть, но зато я схватил такую тропическую лихорадку, что чуть не отбросил копыта. И тогда мне вдруг захотелось вернуться в родную Болгарию, разузнать, что сталось с моей первой любовью. Все ли еще держат ее затворницей в пансионах и монастырях или уже выдали замуж за какого-нибудь купца, ведь об этом так пекся бай Анастас. Нанялся я стюардом на пароход «Веллингтон», — первоклассное пассажирское судно, которое обслуживало линию Лондон — Сидней. Натянул на себя белый редингот, нацепил черный галстук-бабочку и — «Что вам угодно, сэр? Как пожелаете, со льдом или без?» Через два месяца прибыли мы в лондонский порт. Я сразу же ушел с «Веллингтона», не нравилась мне эта лакейская служба, хоть и не трудная, а все же внизу, в кубрике с матросами, веселее. И люди там настоящие, не то что эти аристократы из кают первого класса.
Гуляю я себе по лондонским улицам, свободный как пташка, глазею на витрины, время от времени захожу в какой-нибудь бар — там таких заведений сколько угодно, опрокидываю стаканчик неразбавленного виски — так проходят мои дни, и тем временем ищу какой-нибудь пароход, отправляющийся в Афины или Стамбул, а там уже рукой подать до Болгарии.
Стояла осень 1895 года. Промозглая, туманная сырость пронизывала до костей, я ежился в матросском бушлате, даже виски не согревало. Шел я себе, никому не мешал, вдруг подходит ко мне один полицейский, «томми» в высокой каске и с белой дубинкой в руке, усатый такой, хмурый, от туманной сырости весь свет ему не мил. «Ваши документы?» — спрашивает кислым голосом. Только этого мне не хватало в этой промозглой мгле. Документов у меня никаких, в Океании, стране без законов, документы вообще никому не нужны. Правда, было у меня какое-то липовое матросское свидетельство с «Макомбо», изданное проклятым Хейнсом, который ко всему прочему был еще и педантом. Я долго рылся в портмоне, доставая свидетельство. «Томми» взял его с таким видом, будто ему сунули ядовитую змею, долго рассматривал его со всех сторон, потом вернул и затребовал паспорт. Я пожал плечами. «Ничего не поделаешь, сэр, в таком случае вам придется последовать за мной в Ирвингский участок». Видя, что дело принимает серьезный оборот, я сказал ему по-болгарски: «Слушай, чучело, пошел ты к такой-то матери!». Он, конечно, ничего не понял, но по тону моему уразумел, что это не больно вежливо, и крепко взял меня под микитки, ровно я арестован. Я стукнул его по руке, и так как сила у меня медвежья, видимо, трахнул здорово, потому что он замахнулся на меня дубинкой и ударил по голове. Вроде бы дубинка резиновая, но звезды посыпались у меня из глаз. Вскипел я и вмазал ему так, что он осел задом на мостовую. Сначала он уставился на меня, точно парализованный, — видно, никак не мог поверить, что какой-то иностранец посмел так обойтись с ним, представителем всесильной в те времена Британской империи. Потом он выхватил из кармана свисток и пронзительно свистнул. Тут же из тумана, будто только того и ждали, показались еще два чучела, и не успел я опомниться, как они скрутили мне руки за спиной. Резким движением я раскидал их в стороны, но первый «томми», который уже пришел в себя, изо всех сил снова ударил меня дубинкой по голове. На какой-то миг я потерял сознание, а когда очнулся, они уже надели на меня наручники и заталкивали в полицейскую повозку. Здорово же я влип, подумал я. Вместо того, чтобы попасть на судно, отправляющееся в Стамбул, буду теперь оправдываться в полицейских участках да таскаться по судам. Опасения мои оправдались. В Ирвингском участке меня допрашивал какой-то сержант, я давал письменные показания (к тому времени я уже умел с горем пополам писать по-английски) кто я такой да откуда и почему скитаюсь в Британской империи без документов. Они понятия не имели, где находится моя родина Болгария и что это за государство, и, несмотря на мои протесты, записали, что я родом из Османской империи. «Империя» — это им было понятно. Засадили меня в подвал полицейского участка, и на следующий же день я предстал перед районным судом. Судья, благообразный розовощекий джентльмен, в считанные минуты влепил мне приговор: шесть месяцев тюрьмы за бродяжничество и за оказание сопротивления британским полицейским.