Последнее совещание перед голосованием, и все знали, что у противника есть необходимые две трети голосов. Кеннеди это понял по настроению присутствующих, подавленных, предчувствующих неминуемое поражение.
Он одарил всех радостной улыбкой и первым делом поблагодарил директора ЦРУ Теодора Тэппи, который отказался подписать декларацию об импичменте. Потом повернулся к вице-президенту Дюпрей и добродушно рассмеялся:
— Элен, я бы ни за что на свете не хотел оказаться на твоем месте. Ты хоть представляешь себе, сколько ты нажила врагов, отказавшись подписать документ, отрешающий меня от власти? А ведь ты могла бы стать первой женщиной — президентом Соединенных Штатов. Конгресс ненавидит тебя, потому что без твоей подписи его позиции далеко не так прочны. Мужчины будут ненавидеть тебя за такую щедрость души. Феминистки назовут предательницей. Господи, ты же профессионал. Как ты могла дойти до жизни такой? Между прочим, я хочу поблагодарить тебя за верность.
— Они не правы, мистер президент, — ответила Дюпрей. — И они не правы в том, что продолжают упорствовать. Есть у нас хоть один шанс на переговоры с Конгрессом?
— Я не могу идти на переговоры, — покачал головой Кеннеди. — А они не хотят. — Он повернулся к Дэззи: — Мои приказы выполняются? Авианосцы идут к Даку?
— Да, сэр. — Дэззи заерзал. — Но начальники штабов не дали окончательной команды. Будут ждать голосования в Конгрессе. Если импичмент удастся, они вернут самолеты на базу. — Он помолчал. — Они не ослушались приказа. Но полагают, что могут не следовать ему, если сегодня Конгресс проголосует за импичмент.
Кеннеди вновь посмотрел на Дюпрей. Лицо его стало серьезным.
— Если импичмент удастся, президентом станешь ты. Ты прикажешь Объединенному комитету штабов продолжать подготовку к уничтожению Дака? Отдашь такой приказ?
— Нет, — ответила Дюпрей. Последовала долгая пауза. Вице-президент заговорила вновь, обращаясь непосредственно к Кеннеди: — Я доказала свою преданность. Как вице-президент, я поддержала решение бомбить Дак. Я отказалась подписать декларацию об импичменте. Но став президентом — а я очень надеюсь, что этого не произойдет, — я буду руководствоваться собственной совестью и принимать свои решения.
Кеннеди кивнул. Улыбнулся, и эта мягкая улыбка растопила ее сердце.
— Ты совершенно права. Я задал вопрос, чтобы узнать твою позицию, а не для того, чтобы в чем-то убеждать тебя. — Он обратился ко всем: — Теперь самое важное — подготовить основу моего сегодняшнего выступления по телевидению. Юджин, ты договорился с телевещательными компаниями? Они сообщили о моем выступлении в информационных выпусках?
— Лоренс Салентайн пришел в Белый дом, чтобы обсудить эти вопросы. Что-то тут не так. Пригласить его сюда? Он ждет в моей приемной.
— Они не посмеют. — Кеннеди покачал головой. — Они не посмеют так открыто демонстрировать свою силу. — Он надолго задумался. — Позови его сюда.
Ожидая Салентайна, они обсуждали продолжительность речи.
— Не более получаса, — твердо заявил Кеннеди. — Этого времени мне вполне хватит.
Они все понимали, что он имеет в виду. Френсис Кеннеди мог покорить любую телеаудиторию. В его магическом голосе звучала музыка великих ирландских поэтов. При этом мелодичность речи ничуть не мешала железной логике его рассуждений.
Когда Лоренс Салентайн вошел в кабинет, Кеннеди даже не поздоровался с ним, сразу перейдя к делу:
— Я надеюсь, что не услышу от вас того, о чем думаю.
— Я не представляю себе, о чем вы думаете, — холодно ответил Салентайн, — но все национальные телекомпании уполномочили меня сообщить вам о нашем совместном решении не предоставлять вам время для выступления сегодня вечером. Для нас это будет означать вмешательство в процесс импичмента.
Кеннеди улыбнулся:
— Мистер Салентайн, импичмент, даже если мне его объявят, продолжится лишь тридцать дней. И что потом?
Никогда раньше Френсис Кеннеди не говорил столь угрожающим тоном. И Салентайн не мог не подумать о том, что он и главы других национальных телекомпаний ввязались в очень опасную игру. Выдача и обновление лицензий на телевещание федеральными ведомствами давно уже превратились в простую формальность, но сильный президент мог завернуть гайки. Салентайн понял, что здесь необходима предельная осмотрительность.