— При бомбардировке Дака погибли лишь несколько человек, — вставил Кеннеди. — Мы заранее сбросили на город листовки.
— Это я понимаю. Поступили, как настоящие террористы. Я бы сделал то же самое. Но я никогда не стал бы спасать себя, жертвуя своими соотечественниками. Я никогда не взорвал бы атомную бомбу в одном из городов своей страны.
— Вы ошибаетесь, — ответил Кеннеди.
И вновь Кристиан испытал безмерное облегчение, потому что больше Кеннеди ничего говорить не стал. И вообще не воспринял это обвинение всерьез. Сразу переключился на другое:
— Скажите мне, как вы можете оправдаться перед собой за содеянное, за предательство тех, кто доверял вам? Я ознакомился с вашим досье. Как может человек сказать самому себе: «Я создам лучший мир, убивая ни в чем не повинных мужчин, женщин, детей, я выведу человечество из бездны отчаяния, предав моего лучшего друга». И проделывать все это без права на власть, дарованную богом или людьми. О сострадании речь не идет, как вы осмелились присвоить себе такое право?
Джабрил выдержал паузу, словно ожидал еще одного вопроса. Потом ответил:
— Что бы ни заявляли пресса и моралисты, в моих действиях нет ничего необычного. Возьмем, к примеру, пилотов ваших бомбардировщиков, которые сеют смерть, словно под ними не люди, а муравьи. А ведь у этих парней добрые сердца, и вообще они хорошие люди. Но их научили выполнять свой долг. Думаю, я ничем не отличаюсь от них. Однако у меня нет возможности убивать с высоты многих тысяч футов. И нет кораблей с орудиями, стреляющими на двадцать миль. Я вынужден пачкать руки в крови. И я это делаю, потому что верю в идеи, которым служу. А ваш аргумент такой древний, что опираться на него просто неприлично. Однако вы спросили меня, как я осмелился присвоить себе право решать судьбы людей, не получив одобрения высших сил. Но только ли высшие силы дают человеку такое право? Я вот считаю, что это право дали мне страдания людей в моем мире, свидетелем которых я стал. Это право, эту смелость дали мне книги, которые я прочитал, музыка, которую я слышал, пример людей, куда как более великих, чем я. Вот откуда у меня взялось право действовать согласно моим принципам. И мне гораздо труднее, чем вам, потому что вы опираетесь на поддержку сотен миллионов и политику террора обставляете как выполнение своих обязанностей, своего долга перед ними.
Джабрил прервался, чтобы отпить кофе.
— Я посвятил жизнь борьбе против установившегося порядка, против власти, которую я презираю. Я умру в полной уверенности, что все делал правильно. Как вам известно, нет моральных законов, которые существуют вечно.
И Джабрил, выговорившись, откинулся на спинку стула. Кеннеди слушал, ни разу не выразив одобрения или неодобрения, не попытавшись возразить. А потом прервал затянувшуюся паузу:
— О морали спорить не буду, в принципе, я действовал точно так же, как и вы. Согласен я и с тем, что принимать решения проще, если не надо пачкать руки в крови. Но при этом, как вы сами и заметили, я действовал от лица государства, исходя из его блага, а не руководствовался личными мотивами.
— Это не так, — покачал головой Джабрил. — Конгресс не одобрил ваших действий. Как и ваши министры. Получается, что решение принимали только вы. Вы такой же террорист, как и я.
— Но народ моей страны, избиратели, его одобрили.
— Толпа. Она всегда одобряет такие решения. Потому что не желает задуматься об опасности последствий. Вы поступили неправильно как политически, так и морально. Вы действовали из личной мести. — Джабрил улыбнулся. — А я-то думал, что вы выше этого. Что вы не сможете перешагнуть через свои моральные принципы.
Кеннеди долго молчал, словно тщательно обдумывал ответ:
— Я думаю, вы ошибаетесь, время это покажет. Мне известно, что на предыдущих допросах вы предпочитали молчать, и я хочу поблагодарить вас за столь откровенный разговор. Вы, разумеется, знаете, что султан Шерхабена нанял лучшую адвокатскую фирму Соединенных Штатов, которая будет представлять ваши интересы на судебном процессе, и вскоре их допустят к вам, чтобы обсудить стратегию вашей защиты.
Кеннеди улыбнулся и встал, чтобы выйти из комнаты. И уже направился к двери, когда услышал голос Джабрила. С невероятным трудом тому удалось подняться, и, уже стоя, он обратился к Кеннеди:
— Мистер президент.
Кеннеди обернулся.