Оракул приветствовал его вялым взмахом руки, указал на кресло. Кристиан налил Оракулу чаю, положил на тарелку крохотный кусочек торта и сандвич с мизинец, потом налил чаю себе. Оракул пригубил чашку, съел торт. Они долго молчали.
Наконец губы Оракула чуть разошлись в улыбке.
— Из-за своего гребаного Кеннеди ты оказался по уши в дерьме.
Как всегда, ругательства, слетающие с губ глубокого старика, вызвали у Кристиана улыбку. Вновь он подумал, а не признак ли это старческого маразма, распада мозга. Иначе с чего это Оракул, который никогда раньше не позволял себе грязных слов, теперь только и сыплет ими? Он доел сандвич, отпил чаю и только потом спросил:
— Что ты имеешь в виду? Дерьма вокруг действительно много.
— Я говорю о взрыве атомной бомбы, — ответил Оракул. — Остальное не имеет значения. Но они обвиняют тебя в том, что на тебе лежит ответственность за гибель десятков тысяч граждан нашей страны. Вроде бы у них есть на тебя компромат, но я не могу поверить, что ты так глуп. Бесчеловечен — да, в конце концов, ты занимаешься политикой. Ты действительно это сделал? — В голосе звучало искреннее любопытство.
Кому еще он мог об этом сказать? Кто еще мог его понять?
— Удивляет здесь только одно: как быстро они на меня вышли.
— Человеческий разум очень легко понимает зло, — ответил Оракул. — А вот творцам зла свойственна наивность. В большинстве своем они думают: мое деяние столь ужасно, что другой человек такого даже представить себе не сможет. Но логика сразу выхватывает злой умысел. В зле никаких загадок нет. Главная загадка — это любовь. — Он помолчал, уже хотел продолжить, но расслабился, веки прикрыли глаза, словно он решил подремать.
— Ты должен понять, что в той ситуации было гораздо проще не вмешиваться в естественный ход событий. Бушевал политический кризис, Конгресс собирался объявить Френсису Кеннеди импичмент. И меня вдруг осенило: если бомба взорвется, маховик закрутится в обратную сторону. Вот я и приказал Питеру Клуту не допрашивать Гризза и Тиббота. Потому что мне хватало времени, чтобы провести допрос самому.
— Налей мне еще чая и дай кусочек торта, — попросил Оракул. Положил в рот кусочек торта, оставив крошки на бесцветных губах. — Да или нет: ты допрашивал Гризза и Тиббота до того, как взорвалась бомба? Ты получил от них информацию, которую потом положил под сукно?
Кристиан вздохнул:
— Они же дети. Я выжал их досуха в пять минут. Поэтому я и не хотел, чтобы Клут присутствовал на допросе. Но я не хотел, чтобы бомба взорвалась. Просто все произошло очень уж быстро.
Оракул рассмеялся. Смех его напоминал сухой кашель: хэ-хэ-хэ.
— Это теперь тебе кажется, что все произошло очень быстро. А тогда ты с самого начала решил, что не будешь предотвращать взрыв. Еще до того, как приказал Клуту не допрашивать их. Ничего тебя не осеняло, ты все тщательно спланировал.
Кристиану Кли оставалось только поражаться проницательности старика. Так ведь оно и было.
— И все для того, чтобы спасти своего героя, Френсиса Кеннеди, — продолжил Оракул. — Человека, который не может сделать ничего плохого, разве что разожжет огонь, в котором сгорит весь мир. — Оракул положил на столик коробку тонких гаванских сигар. Кристиан взял одну, закурил. — Тебе повезло, — заметил Оракул. — Погибли в основном никчемные люди. Пьяницы, бездомные, преступники. И преступление это не такое уж значительное. По крайней мере, для истории человечества.
— Френсис дал мне добро, — ответил Кли, и эти слова заставили Оракула нажать кнопку на подлокотнике, которая поставила спинку кресла в вертикальное положение.
— Наш святой президент? Он — такой же заложник собственного лицемерия, как и остальные Кеннеди. И никогда не принял бы участия в таком деянии.
— Может, я просто стараюсь убедить себя в этом. Разумеется, он ничего такого не говорил. Но я слишком хорошо его знаю, мы стали чуть ли не братьями. Я попросил его подписать указ о допросе с использованием сканирования мозга. И Френсис мне отказал. Разумеется, не без оснований. Сослался на права человека и гражданина. В полном соответствии с его характером. То есть до убийства дочери иначе Кеннеди поступить не мог. Но подписать указ я просил его после ее смерти. Помнишь, он уже приказал уничтожить Дак. И пригрозил, что сотрет с лица земли весь Шерхабен, если заложники не будут освобождены. Так что характер его изменился. И новый Кеннеди подписал бы указ. А отказываясь поставить свою подпись, он бросил на меня такой взгляд, что я сразу понял его намерения: он хотел, чтобы бомба взорвалась.