Четверо мужчин сидели за круглым столиком в окружении ярких калифорнийских цветов и вечнозеленых кустарников.
— Что вы думаете о решении президента? — спросил Гринуэлл.
— Убийство его дочери — форменное безобразие, — ответил Матфорд. — Но уничтожать пятьдесят миллиардов долларов — тоже не дело.
Официант, латинос в белых брюках и рубашке с короткими рукавами с эмблемой клуба на груди, подошел, чтобы взять заказ на напитки.
— Если он это сделает, то станет национальным героем, — заметил Салентайн. — И на второй срок его изберут единогласно.
— Но мы все понимаем, что это излишне резкая реакция, — указал Гринуэлл. — Мы на многие годы испортим отношения с зарубежными странами.
— Сейчас нам грех жаловаться на управление страной, — заметил Матфорд. — Законодателям удалось установить хоть какой-то контроль над исполнительной властью. Выиграет ли страна, если маятник качнется в другую сторону?
— А что может сделать Кеннеди, даже если его переизберут? — спросил Инч. — Контроль остается за Конгрессом, а там решающим является наше слово. В Палате представителей не наберется и пятидесяти человек, которые попали туда без наших денег. А в Сенате заседают сплошь миллионеры. Нам нет нужды волноваться насчет президента.
Гринуэлл поверх теннисных кортов смотрел на залитый солнцем Тихий океан. Синяя гладь простиралась за горизонт. В эти самые минуты его воды бороздили сотни кораблей, перевозящих зерно стоимостью в миллиарды долларов. Он вдруг почувствовал себя виноватым за то, что мог уморить голодом или накормить весь мир.
Уже было заговорил, но его прервал официант, вернувшийся с полными стаканами. Гринуэлл помнил о своем возрасте и заказал себе минеральную воду. Отпил маленький глоток и, как только официант отошел, продолжил:
— Мы не должны забывать, что пост президента Соединенных Штатов таит в себе огромную опасность для демократического процесса.
— Это ерунда, — возразил ему Салентайн. — Другие чиновники в администрации удержат его от принятия опрометчивых решений. И военные, несмотря на их лояльность, не позволят ему выйти за демократические рамки. И ты это знаешь, Джордж.
— Разумеется, это справедливо. Когда в стране царят тишина и покой. Но вспомни Линкольна. Во время Гражданской войны он практически отменил гражданские свободы и положение о неприкосновенности личности. Или Рузвельта, который втянул нас во Вторую мировую войну. Посмотри на потенциальные возможности президента. Он же имеет право помиловать любого преступника. Это власть короля. Ты знаешь, что можно сделать с такой властью? Какие создавать союзы? Без сильного Конгресса власть его может стать абсолютной. К счастью, у нас есть такой Конгресс. Но мы должны заглядывать вперед, мы должны иметь гарантии того, что исполнительная власть останется подотчетной должным образом избранным представителям народа.
— С телевидением и другими средствами массовой информации Кеннеди не протянет и дня, если вдруг захочет стать диктатором. Да такая мысль просто не придет ему в голову. Сегодняшняя Америка превыше всего ставит индивидуальную свободу. — Он помолчал. — Ты это прекрасно знаешь, Джордж. Ты не подчинился печально известному эмбарго.
— Вы упускаете главное. Смелый президент может смести все эти препятствия. А Кеннеди слишком смел для этого кризиса.
— Ты клонишь к тому, что мы все должны выступить единым фронтом против ультиматума, предъявленного Кеннеди Шерхабену? — нетерпеливо спросил Инч. — Лично я думаю, что он выбрал верную тактику. Государства чувствуют силу так же, как и люди.
В свое время Инч не стеснялся демонстрировать силу в отношении тех арендаторов, которые, пользуясь своими правами, не хотели выселяться из домов, намеченных им под снос или реконструкцию. Он отключал тепло и воду, прекращал техническое обслуживание зданий, наводнял целые районы черными, чтобы выселить оттуда белых. Чиновники, что муниципальные, что федеральные, получали громадные взятки и закрывали глаза на его художества. Успех Инча строился именно на применении силы.