— Мистер Хокен подойдет через десять минут. — Секретарь, которая привела Дэвида в кабинет, предложила ему сесть. — Хотите что-нибудь выпить? Или кофе?
Дэвид вежливо отказался. Он видел, что молодая секретарша оценивающе смотрит на него, а потому постарался произвести впечатление. Делать это он умел. На первых порах он всегда нравился женщинам. Только потом, узнав его получше, они меняли свое мнение на противоположное.
Дин Хокен вошел через боковую дверь не через десять, а через пятнадцать минут. И впервые в жизни Дэвид встретился с человеком, который произвел на него впечатление. Пожимая руку Дэвида, Дин Хокен излучал дружелюбие и уверенность, основанные на преуспевании и могуществе.
Пожалел Дэвид и о том, что не вышел ростом: на Хокена с его шестью футами и двумя дюймами ему приходилось смотреть снизу вверх. Удивила его и моложавость продюсера, хотя он, судя по всему, был ровесником пятидесятипятилетнего отца Дэвида. Отметил он и белоснежную рубашку, и костюм из белого льняного полотна. А лицо Хокена без единой морщинки щедро покрывала бронза, разлитая солнцем.
Принял он Дэвида очень радушно. Помянул тоску по горам Юты, жизни мормонов, тишине и спокойствию деревень и городков. Упомянул также, что ухаживал за матерью Дэвида.
— Твоя мать была моей девушкой. Твой отец увел ее от меня. Оно и к лучшему, они двое действительно полюбили друг друга, принесли друг другу счастье.
Это правда, согласился Дэвид, его отец и мать действительно любили друг друга и отгораживались от него своей любовью. И долгие вечера проводили в супружеской постели, оставляя его коротать время у телевизора. Но было это давным-давно.
Он пристально вглядывался в Дина Хокена и видел, что тот тщательно скрывает свой возраст под броней из бронзовой кожи. Ни тебе бородавок, ни обвислой кожи под подбородком. При этом его занимал вопрос, а почему этот человек так расположен к нему.
— После отъезда из Юты я женился четыре раза, — говорил Хокен, — но, думаю, с твоей матерью я был бы куда счастливее. — Дэвид искал обычные признаки эгоизма, намек на то, что и его мать была бы куда счастливее, если бы связала свою жизнь с более удачливым Дином Хокеном. Но не находил. Калифорнийский лоск скрывал простого деревенского парня.
Джетни вежливо слушал, смеялся шуткам, называл Дина Хокена «сэр», пока тот не попросил звать его «Хок», и вынудил обходиться и без первого, и без второго. Хокен говорил час, потом взглянул на часы и резко подвел черту:
— Хорошо, конечно, встретить человека из родных мест, но, полагаю, ты приехал не для того, чтобы слушать мои рассказы о Юте. Чем ты занимаешься?
— Я — писатель, — ответил Дэвид. — Написал роман, который выбросил, три сценария, я только учусь. — Роман он еще не написал.
Хокен одобрительно кивнул: скромность Дэвида ему понравилась.
— Чтобы завоевать признание, надо как следует попотеть. Прямо сейчас я могу сделать для тебя только одно: определить в штат отдела рецензирования. Будешь читать сценарии, писать резюме и собственное мнение. Полстранички на каждый сценарий. Я сам так начинал. Будешь встречаться с людьми, учиться. Откровенно говоря, на резюме особого внимания не обращают, но стараться надо. Я обо всем договорюсь, и одна из моих секретарей свяжется с тобой через несколько дней. А потом мы вместе пообедаем. Передай мои наилучшие пожелания матери и отцу. — Этим Хокен проводил Дэвида до дверей.
Ленча не будет, подумал тот, а приглашения на обед придется ждать долго. Но, по крайней мере, теперь у него есть работа. Дверь уже приоткрылась, а когда он сам начнет писать сценарии, все пойдет по-другому.
Отказ вице-президента Элен Дюпрей подписать декларацию шокировал и конгрессмена Джинца, и сенатора Ламбертино. Только женщина могла проявить такое коварство, закрыть глаза на политическую необходимость, отказаться от плывущего к ней в руки шанса стать президентом Соединенных Штатов. Что ж, решили они, придется обходиться без нее. Отступать от намеченного они не желали. Сол Тройка с самого начала указал им правильный ход: обойтись без помощи министров. Конгресс имел полное право разобраться с президентом. Просто Ламбертино и Джинц хотели, чтобы Конгресс выступил в роли третейского судьи, а не одной из сторон конфликта. Они не заметили, что в тот самый момент, когда обсуждалось столь судьбоносное решение, Сол Тройка влюбился в Элизабет Стоун.