И раньше-то она практически не разговаривала с Дэвидом, а тут стала полностью его игнорировать, так что ему пришлось поболтать с Хокеном о Юте. Но их так увлек поединок Розмари и Гибсона, что вскорости они замолчали.
По мере того как обед приближался к завершению и все больше вина перекочевывало из бутылок в желудки, Розмари все быстрее перевоплощалась в соблазнительницу. Она прилагала все силы, чтобы добиться своего. Демонстрировала все свои достоинства. Поначалу ограничивалась мимикой и движениями тела. Каким-то образом платье поползло вниз, обнажив большую часть груди. Потом замелькали ноги. Она то клала одну на другую, то ставила на место, всякий раз подол платья задирался все выше. И руки ее находились в непрерывном движении, иной раз, словно увлекшись разговором, она прикасалась к лицу Гибсона. Розмари отпускала остроумные реплики, рассказывала забавные анекдоты, все более выставляя напоказ свою чувственность. На ее прекрасном лице отражались все чувства: любовь к людям, с которыми она работала, тревога за членов своей семьи, озабоченность за успех друзей. Она находила самые теплые слова для старины Хока, который так помог ее карьере и советом, и связями. Тут старина Хок прервал ее, чтобы сказать, что она заслужила такую помощь трудолюбием и верностью, за что был вознагражден благодарным взглядом. В этот самый момент Дэвид, зачарованный происходящим, подал голос: у него возникло желание сказать, что совместная работа, должно быть, пошла на пользу им обоим. Но Розмари, которую интересовал только Гибсон, оборвала Дэвида на полуслове.
Ее грубость покоробила Дэвида, но, к его удивлению, не разозлила. Такая прекрасная, прилагающая столько усилий, чтобы получить желаемое, а желание ее с каждой секундой становилось все более понятным. Эту ночь она хотела провести с Гибсоном Грэнджем и шла к намеченной цели с прямотой и открытостью ребенка, отчего ее грубость не вызывала отрицательных эмоций.
Но более всего восхитило Дэвида поведение Гибсона Грэнджа. Актер полностью контролировал ситуацию. Он заметил, как грубо осекли Дэвида, и попытался подсластить пилюлю словами: «Дэвид, сегодня тебе еще представится случай высказаться», — как бы извиняясь за эгоцентризм знаменитостей, для которых не существуют те, кто еще не достиг вершины. Но Розмари оборвала и его. Так что Гибсону пришлось вежливо внимать ей. Но он не просто вежливо внимал. Всем своим видом показывал, что увлечен разговором. Его сверкающие глаза не отрывались от глаз Розмари. Когда она касалась его рукой, он не забывал похлопать или пожать ее. Он и не думал скрывать, что она ему нравится. Его губы то и дело изгибались в улыбке, смягчая грубоватое лицо.
Но, похоже, его реакция Розмари не устраивала. Она била кресалом по кремню, который не высекал искр. Выпив еще вина, она разыграла козырную карту. Открыла свои истинные чувства.
Теперь она обращалась только к Гибсону, полностью игнорируя двух других мужчин, сидевших за тем же столиком. Более того, она так развернула стул, что оказалась вплотную с Гибсоном и вдалеке от Хокена и Дэвида.
Никто не мог усомниться в страстной искренности ее голоса. На глазах даже заблестели слезы. Она обнажала перед Гибсоном свою душу.
— Я хочу быть настоящей личностью. С какой бы радостью я отринула этот псевдомир, этот кинобизнес. Меня он не удовлетворяет. Я хочу выйти в настоящий мир и сделать его более пригодным для жизни. Как мать Тереза, как Мартин Лютер Кинг. Ничего из того, что я сейчас делаю, не помогает этому миру. Я могла бы стать медсестрой или врачом, я могла бы работать в социальной сфере. Я ненавижу эту жизнь, эти банкеты, необходимость прыгать в самолет и лететь на встречу с важными шишками. Принятие решений по какому-нибудь паршивому фильму ничем не помогает человечеству. Я хочу делать что-то реальное. — И тут, протянув руку, она сжала пальцы Гибсона Грэнджа.
Теперь-то Дэвид понимал, почему Грэндж стал звездой, почему миллионы зрителей не могли оторвать от него глаз, когда он появлялся на экране. Ибо, хотя монолог произносила Розмари, хотя она сжимала его руку, а он лишь сидел, чуть отстранясь от нее, центральная роль в эпизоде все равно принадлежала ему. Он тепло ей улыбнулся, чуть склонив голову набок, чтобы обратиться к Дэвиду и Хокену:
— Однако она хороша. — В голосе его слышались нежность и похвала.
Дин Хокен рассмеялся, Дэвид не смог подавить улыбки. Розмари на мгновение остолбенела, потом мягко упрекнула Гибсона:
— Гиб, кроме своих паршивых фильмов, ты ничего не воспринимаешь серьезно.