– Берт, – выступил Джордж Гринвелл, – мы вчетвером обсудили эту проблему и договорились поддержать вас и конгресс. Это наш долг. Мы сделаем необходимые телефонные звонки, будем действовать согласованно. Но у Лоуренса Салентайна есть несколько замечаний.
Лицо Оудика выразило гнев и отвращение.
– Ларри, – сказал он, – сейчас не время твоим средствам массовой информации выжидать, поверь мне. Если Кеннеди обойдется мне в пятьдесят миллиардов долларов, то может настать момент, когда твои телевизионные станции останутся без федеральных лицензий, и ты тогда окажешься в дерьме. Я и пальцем не пошевелю, чтобы помочь тебе.
Джордж Гринвелл вздрогнул от вульгарности и прямоты такого выпада. Луис Инч и Мартин Матфорд улыбнулись. Салентайн не выказал никаких эмоций.
– Берт, – произнес он тихо и успокаивающе, – я с вами заодно, не сомневайтесь в этом. Думаю, что человек, своевольно решивший уничтожить пятьдесят миллиардов долларов только ради того, чтобы подкрепить свою угрозу, без сомнения, не в себе и не должен возглавлять правительство Соединенных Штатов. Уверяю вас, я с вами. Телевизионные станции прервут объявленные программы и передадут информацию о том, что президент Кеннеди подвергся психиатрическому обследованию, что душевная травма, в результате смерти дочери, временно нарушила его способность выносить разумные решения. Это создаст почву для решения конгресса. Но здесь затрагивается сфера, в которой я несколько опытнее других. Решение президента американский народ будет приветствовать, это естественная реакция толпы на всякие проявления национальной силы. Если президент своими действиями добьется успеха и освободит заложников, он завоюет несметное число приверженцев из числа избирателей. Кеннеди обладает умом и энергией, и если уж он просунет ногу в дверь, то может разогнать конгресс. – Салентайн замолчал на мгновение, стараясь тщательно подбирать слова. – Но если его угроза не сработает, заложники будут убиты, а проблема не решена, это ознаменует конец Кеннеди как политической фигуры.
Лицо Берта Оудика на экране дрогнуло.
– Такой альтернативы нет, – произнес он тихо и очень серьезно. – Если дело зайдет так далеко, заложники будут спасены, а наша страна победит. Кроме того, пятьдесят миллиардов долларов к тому времени уже будут потеряны. Ни один настоящий американец не желает, чтобы миссия Кеннеди провалилась. Они могут не хотеть, чтобы миссия была сопряжена с такими жесткими мерами, но раз уж мы начнем, то должны добиться успеха.
– Пусть так, – сказал Салентайн, хотя он и не был согласен. – Я хочу сказать о другом. Как только президент увидит опасность со стороны конгресса, то первое, что он захочет сделать, это обратиться к народу по телевидению. Какие бы Кеннеди не совершил ошибки, на телевидении он волшебник. Как только он изложит свою позицию, у нашего конгресса возникнут большие неприятности. А если конгресс отстранит Кеннеди на тридцать дней? Может подтвердиться правота президента, что похитители затеяли все это дело, имея своей конечной целью смещение с поста. – Салентайн вновь сделал паузу, стараясь быть осмотрительным. – Тогда Кеннеди окажется еще большим героем. Лучший для нас сценарий – это предоставить его самому себе, выиграет он или проиграет. Если мы пойдем этим путем, то не возникнет опасности для политической структуры в нашей стране. Так может быть лучше.
– А я, таким образом, потеряю пятьдесят миллиардов долларов? – выкрикнул Берт Оудик.
Его лицо на большом телевизионном экране покраснело от гнева.
– Конечно, сумма большая, – заметил Матфорд, – но это еще не конец света.
Лицо Берта Оудика на экране стало угрожающе пунцовым. Салентайн подумал, что это искажение цвета в телевизоре, не может живой человек обрести такой цвет лица и походить на осенний лес. Но тут голос Оудика зазвучал в комнате:
– Мать твою так, Мартин. Это ведь больше, чем пятьдесят миллиардов. А что ты скажешь о потере доходов, пока мы будем восстанавливать Дак? Твой банк одолжит мне деньги без процентов? Ты уже подгреб себе под задницу больше денег, чем имеется в казначействе, но разве ты дашь мне пятьдесят миллиардов? Черта с два!
– Берт, Берт, – поспешно сказал Джордж Гринвелл, – мы ведь с тобой. Салентайн просто обратил внимание на кое-какие возможности, о которых ты мог не подумать под давлением последних событий. В любом случае мы не в состоянии приостановить действия конгресса, даже если бы пытались. Конгресс не позволит исполнительной власти подчинить себя по такому поводу. У нас у всех много дел, так что я предлагаю закончить наше совещание.
– Берт, – улыбнулся Салентайн, – сообщения о психическом состоянии президента будут передаваться по телевидению каждые три часа. Все телестанции последуют за нами. Позвони мне и расскажи о своих идеях. И еще одно обстоятельство. Если конгресс проголосует за отстранение президента от власти раньше, чем он потребует время на телеэкране, телестанции могут отказать ему на том основании, что он признан психически нездоровым и не является больше президентом.
– Действуй в этом направлении, – согласился Оудик и лицо его приобрело нормальный цвет.
Совещание закончилось вежливыми прощаниями.
– Джентльмены, – сказал Лоуренс Салентайн, – я предлагаю всем вылететь в Вашингтон на моем самолете. Думаю, что мы должны нанести визит нашему старому другу Оливеру Оллифанту.
– Да, Оракул – мой старый наставник, – улыбнулся Мартин Матфорд. – Он даст нам кое-какие советы.
Через час они уже летели в Вашингтон.
Когда посла Шерабена Шарифа Валиба вызвали для встречи с президентом Кеннеди, ему прокрутили тайно снятую агентами ЦРУ пленку, на которой был запечатлен Ябрил, обедающий во дворце с султаном. Посол Шерабена был потрясен. Как мог его султан оказаться замешанным в столь опасном деле? Шерабен был маленьким миролюбивым государством, что являлось мудрой позицией, если учитывать его слабость в военном отношении.
Прием состоялся в Овальной комнате в присутствии Берта Оудика. Президента сопровождали два члена его штаба – Артур Викс, помощник по вопросам национальной безопасности, и Юджин Дэйзи, глава президентского штаба.
После официального представления посол Шерабена сказал:
– Дорогой господин президент, поверьте мне, что я ничего не знал. Примите мои личные извинения. – Посол был близок к тому, чтобы заплакать. – Но я должен сказать одно, во что я искренне верю. Султан никогда не мог согласиться, чтобы вашей дочери был причинен вред.
– Я надеюсь, что это правда, – мрачно произнес Кеннеди, – потому что в таком случае он согласится на мои предложения.
Посол слушал его с ужасом. Он учился в американском университете, преклонялся перед американским образом жизни. Он любил американскую пищу, американскую выпивку, американских женщин с их протестом против мужского ига, обожал американскую музыку и кинофильмы. Валиб раздавал деньги всем политикам, которые могли оказаться полезными, обогатил чиновников государственного департамента. Он слыл экспертом по нефтяным делам и другом Берта Оудика.
Сейчас он пребывал в отчаянии по своим личным мотивам, но не особенно беспокоился за судьбу Шерабена и его султана. Худшее, что может случиться, это экономические санкции. Если американская разведка начнет тайные операции с целью сместить султана, это окажется послу только на руку.
Поэтому он был совершенно потрясен четко произнесенной президентом Кеннеди речью.
– Вы должны выслушать меня внимательно, – заявил Кеннеди. – Через три часа вы вылетите самолетом в Шерабен, чтобы передать мое послание лично султану. Вас будут сопровождать мистер Берт Оудик, которого вы знаете, и мой помощник по вопросам национальной безопасности Артур Викс. Послание следующее: через двадцать четыре часа ваш город Дак будет уничтожен.
У посла от ужаса перехватило дыхание, он не мог произнести ни слова.
– Заложники, – продолжал Кеннеди, – должны быть освобождены, а террорист Ябрил передан нам живым. Если султан не сделает это, государство Шерабен перестанет существовать.