Не в характере эгроси было рассказывать такое, да и даже внятно оформлять эту мысль телепатически. Их фаталистичный взгляд на мир предполагал, что сбудется то, чему суждено.
Сбылся второй Благой в паре с Благой, и Гроты приняли их. Не без борьбы – оппозиция имелась и там. Едва разобравшись в ситуации, Кромлех включился в поток здешних событий. Зачем – он и сам не очень хорошо понимал. Может быть, его терзала жалость к жизни и культуре разумных существ – ведь он пришел сюда из погибающего в огне мира...
Надо думать, примерно то же самое испытывала и его Благая. Ей, конечно, было гораздо тяжелее, чем ему – он хотя бы частично подготовился к подобным метаморфозам. Но ее сущность Прохожей – а она, конечно, была ею – помогла ей встроиться в чуждый мир и принять свое предназначение в нем.
Хотя, может быть, это просто была любовь...
Но, пожалуй, главное, что побуждало их здесь к действию – осознание присутствия грозного противника. Кромлех столкнулся с таинственным Хеэнароо и опознал в нем старого знакомого – часть циклического существа, членом которого был и земной Дельгадо. А в целом они являлись воплощением того, что сами называли Орлом – призрачной сущности, лицедействующей пустоты, пожирающей души. Она была везде – и нигде.
Кромлех не боялся видящих – они не смогли одолеть его на Земле, и на Марсе у них не получится. Они были для него лишь... да, мелким тираном, чья непреложная власть на поверку иллюзорна. Таковым, собственно, был и сам Орел, оформляющий эти образы пустоты в подобия существ-марионеток.
Хеэнароо и его дубли, хоть и старались, никак не могли нарушить путь Благих. Но были еще и развоплощенные – «подвески на бусах». Прохожие, игравшие роль богов на Земле, а на Марсе ставшие бестелесными скитающимися сущностями, служили печальным примером того, что может случиться с заплутавшими на магических дорогах смертными. Они были жутки, но безобидны – Благой пару раз столкнулся с тем же Болон Йокте (здесь его звали, конечно, иначе, но его имя не имело больше никакого значения), и не испытал ничего, кроме жалости и страха впасть в такое же состояние. Этот «приносящий несчастье» теперь сам был воплощенным несчастьем...
Они были не живыми и не мертвыми, и их неопределенный статус означал, что на реальность они не могли оказать никакого влияния. Но положение менялось, если за ними начинали следовать живые существа. Тогда они становились сильны и обретали власть вмешиваться в ход реальных событий. Эти были опасны.
Такой была Мать Тишины – Тайишаиш, Прохожая, в области майя именуемая Иш-Таб. Женщина-петля, побуждавшая людей убивать себя и переносившая их души в мир иной, а на эгроси насылавшая еще и трагическую любовь, равную по их понятиям суициду. Благой подозревал, что людям она была известна не только на Юкатане, и носила иные имена, но он не желал разбираться в этом...
Кукулькан совсем оставил писать – обхватив голову руками, полностью погрузился в воспоминания о своей жизни на Марсе.
Война с гриизьи была тяжелой и долгой. Вообще-то, аделин-эгроси воевали с ними все эпохи в Гротах. Это было лишь продолжением старого соперничества на поверхности, конец которому положил Аади-Иаасси. Но война, начавшаяся после того, как Благие стали владыками Гротов, по своему ожесточению и масштабу стала исключительной. Можно было подумать, что гриизьи воспринимают ее, как последнюю.
А может, так воспринимали ее не они, а толкавшая их в бой Тайишаиш. Парадоксальным образом она соединилась в умах гриизьи с образом Езоэевели, но уже не как Мать Утешения, а дарующая смерть Мать Тишины. Евгений никогда не видел такой воли к самоуничтожению – даже во время войны, когда население целых японских городков, при известии о позорной капитуляции своей страны, как один человек бросалось со скал в море. А гриизьи просто сражались так, словно уже прошли через смерть, и в этом была их великая сила.
Но зачем все это было нужно самой Тайишаиш, Кромлех понимал плохо. Скорее всего, ей наоборот необходимо было подтверждение своего бытия – нежить пыталась зацепиться за реальность. Евгению было на это наплевать: он не испытывал к ней ничего, помимо жгучей ненависти. Первым, что всплыло в его памяти, когда он осознал тождество Тайишаиш и Иш-Таб, было вздутое синюшное лицо его удавленного сына...