Ужас происходящего окончательно дошел до нее, она резко вскочила и без памяти бросилась вниз по проулку, к калитке в решетчатой ограде.
Не заметив, что та была открыта, Илона пробежала до подъезда, на ходу активировав ключ от него.
Лишь закрыв за собой двери квартиры и привалившись к ним спиной, она ослабла и приготовилась бессильно сползти на пол. Но ее ожидало новое потрясение.
В темноте она осознала, что квартире царил явный беспорядок, чего у аккуратной до невроза Илоны Максимовны не могло быть по определению.
Не глядя щелкнув выключателем, она потрясенно обозрела разгром – перевернутую мебель, вывороченную из шкафов одежду, валяющиеся на полу книги.
«Искали, искали, искали!» - билось в голове у Илоны.
Теперь она знала, чего хотели напавшие на нее. И что они не нашли в ее квартире – потому что она всегда носила это с собой, не доверив ни тайникам, ни компьютеру, откуда стерла все рабочие файлы расшифровки.
Еле передвигая ватными ногами, она прошла на кухню. Как ни странно, там разгром был гораздо меньше. Конечно, все шкафчики были нараспашку, но битой посуды Илона не увидела.
Достав из шкафчика не тронутую злодеями початую бутылку коньяка, она щедро плеснула в стакан и сразу выпила. Саднящее горло обожгло огнем, но тут же стало легче. Не присаживаясь, она налила и выпила еще. Потом рухнула на табурет.
Посидев несколько минут, расстегнула куртку и блузку. На свет появился небольшой кожаный мешочек, висевший на шнурке у нее на шее. Оттуда она достала сложенный в несколько раз лист и развернула его.
«Кошка Лона. Тебе страшно и ты не веришь, но ты знаешь, что это я. Я не сделал то, что сделал. Во все это время [всегда?] мы должны быть [были?] вместе. Что такое время?.. Я не знаю. Все изменилось, но ты этого не понимаешь. Я хочу, чтобы ты встретила меня и прошла сквозь [великую вагину или перепонку перехода] к Болон Йокте. Прости. Прощай. Живи».
Ей казалось, что это адекватный перевод текстов из гробницы Кукулькана. Хотя он все равно оставался загадочным. Время?.. Не сделал то, что сделал?.. Великая перепонка-вагина?.. Чушь какая!
Но текст послания был именно таков – она подошла к расшифровке со всем профессионализмом, вложенным в нее ЕВК.
Конечно, смысл перевода был общим. Илона расставила знаки препинания и вычленила предложения по своему разумению. Кое-чего так и не смогла понять, например, к чему там был упомянут Болон Йокте. По всей видимости, он был важен захороненному там… правителю.
И что за слова стояли перед именем бога? «Пещера, вагина, перепонка, небо»… Что-то любовное? Или нет?.. Перерождение, может быть?..
Тепло от коньяка расплывалось внутри, она почти успокоилась, вновь перечитывая потрясающие строчки, пытаясь уяснить их до конца.
На пальце вдруг стал резко пульсировать телефон.
Илона с ужасом, как на ядовитую змею, смотрела на разгорающийся и потухающий в ритме звукового сигнала искусственный рубин.
Потом вскочила, не принимая вызов, повернула конфорку газовой плиты и поднесла драгоценную бумагу к голубым язычкам пламени.
Лист сгорел быстро. Она держала его, пока было возможно, потом скинула остатки в раковину и смыла сильной струей из крана.
Телефон затих.
Все. Теперь содержание надписи гробницы знает одна она. И не скажет никому. Никогда и ни за что.
Евгений Валентинович Кромлех. Мексика. Чичен-Ица. 2 ноября 1990 года
Порой сирена цикад становилась невыносимой, однако Евгений всю жизнь умел абстрагироваться от внешних обстоятельств и почти не замечал раздражающие звуки.
С час он шел от отеля по дороге, потом свернул в лес. Ходил он здесь раньше всего один раз, но не сомневался, что найдет путь к сеноту. Да и сельва здесь была довольно обжитой, со множеством протоптанных туристами и местными тропинок.
На дороге ему все время встречались шумные подвыпившие мексиканцы в жутких личинах черепов – отмечали Día de los Muertos*. Белые оскаленные лики масок, призрачно теплящиеся в фонариках свечи, гитарные переборы под луной создавали жутковатую потустороннюю атмосферу. На которую ЕВК, впрочем, не обращал ни малейшего внимания.
Но в чаще было тихо. Огромная луна висела над деревьями, словно чудовищный фонарь. В ее свете продираться сквозь растительность было легче, однако лес приобрел вид необычный, даже несколько инфернальный.