А какие планы имелись у самой девочки, Евгений, конечно же, понятия не имел – как и всякий мужчина в подобной ситуации.
Чаю они, впрочем, выпили – с коньяком. Евгению стало легко и радостно. Он шутил, много и, кажется, интересно рассказывал. По крайней мере, Илона вовсю глядела на него блестящими глазами. В какой-то момент он машинально взял ее за руку и продолжал говорить, перебирая тонкие пальцы. Потом, неожиданно для себя, поднес эту руку к лицу и поцеловал в открытую ладонь. Потом…
…Его словно кто-то вел, хотя он сам безумно желал делать то, что делал. Он вдруг почувствовал ее рот, их языки соединилась, сначала мимолетно и робко, а потом сплелись во влажных объятиях. Тем временем его руки проникли под ее одежду.
Он и мысль додумать не успел, и фразу досказать, как та, что вот только была его ученицей, вдруг стала его женщиной.
Он не помнил, как они оказались в спальне, как на них не стало одежды – все словно бы заволокло радужным, с блестками золота и алмазов, туманом. Он делал именно те движения, которые были нужны в каждый текущий момент, раскрывал ее тело своим, и оно раскрывалась. И когда раскрылось полностью, бросился в него, как в палящую жару кидаешься в прохладную воду.
Лона закричала от боли, и он испытал мучительное умиление, осознав, что она была девственна. Хотел остановиться, но она пролепетала: «Да, да».
И они взлетели.
Это и правда было похоже на полет в невесомости сквозь феерические радужные туманности. Оба громко кричали, раз за разом накрываемые грандиозными волнами наслаждения, такого острого, что оно почти переходило в отчаянную муку.
Они уносились в бесконечность с невероятной, невозможной в природе скоростью, одновременно пребывая в полной неподвижности и абсолютном покое. И звезды яростным светом ослепляли их души.
В какой-то момент оба почувствовали, что стали ничем, растворились в победительном космосе, полностью слились с его пустотой. И вот тогда их настиг финальный взрыв, который вывернул их существа наизнанку, разорвал на мельчайшие части, снова собрал, кое-как склеил и оставил бездыханными на смятой и влажной постели.
Космическая одиссея завершилась. Мир совершил полный оборот.
Евгений, перед концом в Шибальбе вновь переживший все это, вдруг почувствовал великое сожаление. В опровержение его давешних бравых мыслей об удачно прожитой жизни, он горько жалел, что той далекой ночью предал забвению простую и верную мысль – рядом с ним лежит самая важная женщина во всей его жизни. Кто знает, где он был бы сейчас, прими тогда непреложность факта, что теперь все станет совершенно иначе.
Но его путь, начатый в пыльном питерском дворе, продолжился и после той ночи. А теперь он умирал в одиночестве, и Илона была далеко – как на другом конце вселенной.
Ему казалось, что он совсем не движется, хотя на самом деле продолжал плыть в водах сенота. Майя называли их «девственными» и полагали, что эти пещеры и есть то самое великое лоно, из которого вышла вся жизнь.
«Лоно… Лона…» - шептал Кромлех в бреду.
Чтобы родиться, надо было умереть, поэтому дно сенота усеяно костями утопленных жертв. Скоро к ним присоединятся и его кости. Только он не возродится.
«Лона! Лона!»
Ему казалось, что он громко кричит, и в ответ на его крики его вновь накрывают грандиозные волны неземных цветов.
«Лона!»
Он вновь был с ней, любя ее яростно и самозабвенно, изумленно, как на великое чудо, глядя на ее отрешенное лицо с закрытыми глазами. Лицо мертвого ангела. Лицо возрождающейся из мертвых богини.
Из мертвых?..
Когда он просмотрел произошедшую с возлюбленной страшную метаморфозу?.. Она же и правда была мертва! Вздутое синевато-серое лицо с трупными пятнами, один глаз крепко зажмурен, второй полуоткрыт так, что виден закатившийся мертвый зрачок. Уродливый сизый рубец от веревки на шее. Сама веревка, грубая, из волокна агавы, ослабевшей змеей спускалась с шеи на большие отвисшие груди с посиневшими сосками.
И это была не Илона, хотя отдаленно походила на нее. Кромлех с ужасом глядел на лицо мертвой индианки, скуластое, узкоглазое, с огромным носом и синими губами. По левой щеке расползалось большое трупное пятно. Черные волосы на деформированном, вытянутом черепе перепутались беспорядочными прядями и выглядели, словно гнездо спящих змей.
Самое страшное, что он никак не мог остановить любовный акт. Сокрушающий ужас парадоксальным образом соединился с наслаждением, и он, словно безумный некрофил, продолжал бешеные движения в холодной плоти.