Наконец его захватило ощущение надвигающегося извержения. Оно было очень сильным и бритвенно острым, почти болезненным. И ему действительно стало очень больно, когда он начал извергаться в мертвое тело. Наслаждение исчезло, остались только страх и отвращение, во время заключительных конвульсий его едва не вырвало.
И тогда его жуткая любовница открыла глаза, посмотрев прямо на него. Ее белки были кровавы, а зрачки зияли черными дырами в иные вселенные, в которых человеку существовать невозможно.
- Иш-Таб приветствует тебя, воин, - произнесла она жутким скрипучим голосом на языке киче. – Ты зачал самого себя.
Слова зримо вышли из ее рта с острыми подпиленными зубами, среди которых ворочался распухший лиловый язык, и в виде облачка зависли перед Кромлехом. Они были записаны майяскими символами. Вместе с ними из покойницы изошел отвратительный смрад.
Евгений закричал от ужаса. Его сотрясала дрожь, он ослабел, стал безвольным, как полусдувшаяся резиновая кукла, бессильно и обреченно распластался на холодном теле мертвой богини.
Иш-Таб сухо рассмеялась и, сняв петлю со своей шеи, накинула ее на шею Евгения, прикрыв маленький потемневший крестик, о существовании которого он только что вспомнил и тут же снова забыл. Потому что с ужасом смотрел, как веревка сама охватывает его шею, словно была живой. Да она и вправду живая, и совсем это не веревка, а… змея. Ее головка поднялась, на Кромлеха уставились злые глазки, раздвоенный язык затрепетал, словно гад дразнился. По узкой черной полоске поперек головы Кромлех узнал тотонакуса – юкатанского гремучника, ядовитого и опасного. Он чувствовал, как шершавое тело рептилии скользит по его коже и сдавливает шею, захрипел в агонии, в глазах померкло.
В ушах навязчиво звучал сухой, как треск хвороста в лесу под тяжелыми шагами, смех Иш-Таб. Чтобы избавиться от этого убийственного звука, Евгений стал повторять в уме из «Пополь-Вух»:
- И Великая мать, и Великий отец, Создательница и Творец, Тепеу и Кукумац, как гласят их имена, говорили: «Приближается время зари; так пусть наша работа будет закончена»…
Перед его глазами вдруг предстал гигантский, развалившийся на всю черную вселенную, Змей. Он был весь в перьях, сияющих, словно драгоценности. Повернув голову и поглядев на Кромлеха влажными человеческими глазами, от открыл пасть, откуда вырвался раздвоенной огненный язык. И слова.
Слова были продолжением строк древнего эпоса. Они вылетали из пасти чудовища и плыли по космосу пылающими майяскими письменами: «…И пусть появятся те, кто должен нас питать и поддерживать, порождения света, сыновья света; пусть появится человек, человечество на лице земли!» Так говорили они».
Змей превратился в сияющий в темноте звездный рукав.
Но погас и он, и на Евгения рухнула тьма.
В которой зародилась крошечная, но очень яркая точка. Она разрасталась, растекалась протуберанцами, и стала, наконец, пылающей великой щелью, наверное, занимавшей собой не одну галактику. По сравнению с ней Евгений чувствовал себя даже не муравьем, а ничтожным микробом.
Но ужас его прошел, тело больше не сотрясала отвратительная дрожь, оно напряглось и было готово.
К чему?
Он ясно понимал, что, если войдет в огненное лоно, его не станет, совсем. И всем своим существом устремился туда.
Огонь приближался с огромной скоростью. Это был именно изначальный, древний огонь, яростная пляска энергии, из которой явилось все сущее.
- Мембрана!
Когда в Кромлехе возникло это громовое слово, ему показалось, что голова его лопнула и ее мельчайшие кусочки разлетелись по пространству.
В следующее мгновение его охватило первозданное пламя.
Он дико закричал и перестал существовать.
***
Часть вторая
Петля Иш-Таб
Евгений Валентинович Кромлех. Восточный Ацтлан, Чикомоцток, Канария (Фортунские острова). 5 августа 1980 года (12.18.7.2.12, и 6 Эб, и 15 Шуль)
- Кромлех-цин, все-таки, как вам пришла мысль написать такой роман?
Задавшая вопрос девушка была типичной гуанчей – высокая, стройная, светловолосая, с тонким лицом. Настолько чистых коренных жителей на Фортунах сохранилось немного – местные европеоиды уже почти растворились в массе атлантоидных пришельцев.
«Интересно, - подумал Кромлех, - если бы Фортуны первыми заняли европейцы, судьба местных сложилась бы лучше?..»
На самом деле об островах Блаженных знали еще в античной Европе, а до ацтланцев сюда приплыли венецианцы, однако так там и не закрепились.