Перед ним на коленях его царица. Для нее вопросов нет: она тоже знает, что делает должное, и деяние это имеет огромную важность. Ее лицо бледно и сосредоточено. Широко открывает рот и высовывает как можно дальше язык.
Кукулькан, стоящий перед ней во весь рост, обнаженный по пояс, покрытый исполненной глубокого символизма раскраской, разматывает набедренную повязку.
Народ вокруг пирамиды, на вершине которой священнодействует венценосная чета, замер. Тысячи напряженных темных лиц, блестящих, словно драгоценные камни, глаз. Они хотят видеть это.
В одну руку царь берет кокан – шип ската-хвостокола, в другую – свое мужское естество, и, не желая тянуть, резко вкалывает острейший хрящ, пробивая плоть насквозь.
Боль ослепительно-безумна.
Но все только начинается. Он передает шип царице, а сам берет толстый, сплетенный из травяных волокон шнур и старательно продевает его в рану.
Про боль можно уже не говорить – он словно родился с ней, в мире не осталось ничего, кроме великой этой боли.
Царица прокалывает шипом свой язык, откуда тоже начинает сочиться кровь. При этом в лице женщины не дрогнул ни один мускул – она уже в трансе.
Кукулькан протягивает ей набухший кровью конец шнура, который все еще в нем, и она продевает его сквозь язык, тащит дальше, усиливая кровотечение у себя и мужа, вызывая новые вспышки дикой боли.
Так они и стоят, нанизанные друг на друга кровавыми узами. Это не просто напоминает соитие – это оно и есть, но соитие не в этом мире. От физического соития родились их сыновья, но, чтобы они могли обладать надмирной силой кух, царю и царице должно соединить свою кровь в духовных сферах.
- Сыны мои, цветы шипа моего ската, да пребудет с вами кух, - шепчет Кукулькан, погружаясь в экстаз, вызванный болевым шоком и потерей крови.
Тяжелые вишневые капли падают на разложенную между царственной четой бумагу, рисуя на ней странные знаки – кровь словно сама пишет кодекс этого жестокого мира. Жрецы собирают бумагу, складывают на жаровню и поджигают. Так кровь освободит свою кух, накормит богов и унесет царя в их обиталище.
Вдыхая запах горелой крови и дурманящих трав, Кромлех видит, как из жаровни поднимается огромный Змей Видения, почему-то больше похожий на пернатую сороконожку. Или толстую мохнатую живую веревку, словно пуповина, связывающую Кукулькана с миром иным. Змей топорщит зеленые перья, раскрывает алую пасть со страшными клыками, играет тонким языком, похожим на один из языков эгроси.
Из пасти появляется человеческое лицо. Очень знакомое Кромлеху – потому что оно его собственное.
- Посмотри, - говорит ему живущий в Змее двойник, – посмотри на этот мир и людей в этом мире.
Голос его заполняет всю вселенную – как и боль Кукулькана. А может, этот голос и есть его боль...
- Ты сминаешь миры, как бумагу, но ты не Бог.
- Я знаю, - еле слышно отвечает Кукулькан.
- Ты должен слышать! - грохочет из Змея Кромлех. – Ты должен понимать! Ты должен знать!
- Что?! – кричит Кукулькан.
Но видение исчезает.
Кукулькан обнаруживает себя без сил лежащим на земле и глядящим в далекие небеса. Боль притупилась, стала почти приемлемой. Хотя теперь воспоминание о ней уже не оставит его никогда.
- Халач-виник обрел кух! – возглашает жрец. – Халач-виник принес кух в мир!
«Кух?.. - думает Кромлех. – Кто это?..»
Новый верховный жрец в упор глядит на него темными глазами. Кажется ли Кукулькану от боли и дурмана, или действительно где-то в самой глубине их затаились ненависть?..
...Царский танец – не просто танец, а космический акт. Кровь царя – кух – поддерживает жизнь вселенной, а танец – тах – придает ей динамику. Без кух и тах замрет движение звезд и планет, сезоны перестанут сменяться, остановится непрерывная чреда творящих историю событий.
Сегодня халач-виник Кукулькан танцует с посохом шукпи в честь бога Кавиля – покровителя царей, молодого бога, из-под земли поднявшегося.
«И еще ипостаси бога Марса», - думает Кромлех, выделывая в клубах дурманящего дыма курений медлительные, но сложные па танца под тягучую потустороннюю музыку. И эти движения действительно похожи на скованные водой, вкрадчивые движения танцев эгроси.
Кромлех уже не знает, где он – в юкатанской сельве или марсианских гротах. А может, в шаманском чуме в глубине Сибири... Скорее всего, он вне всех этих мест, в нигде и никогда – области богов.
Посох взлетает над его головой, колыхая роскошными перьями. Он символизирует царскую птицу кетцаль. Но Кромлех видит, что это оперенный крест.