Столовую мы отыскали легко – моя спутница здесь бывала и прекрасно ориентировалась. А уже после того, как заправились за одним столом с нынешними курсантами, одетыми в гимнастёрки и шаровары далеко не первого срока и обутыми поголовно в ботинки с обмотками – тут и вызвали нас к руководству. Подполковник (подозреваю, Гуров) выслушал уставный доклад о прибытии и пригласил присесть на стулья для посетителей.
– Не в обычае нашего ведомства расформировывать сработавшиеся группы, особенно успешно справившиеся с поставленными задачами, – заехал он издалека. – Но здесь особый случай, – подполковник взял со стола бумагу и зачитал нам отрывок. – «Согласно решению медицинской комиссии сержанты Бецкая Ольга Владимировна и Кутепов Иван Александрович уволены в запас по состоянию здоровья. Переаттестация возможна после достижения ими призывного возраста». Делать нечего, ребята, – приказ есть приказ. Поэтому получите паспорта, сдайте красноармейские книжки – и свободны. подрастите и в будущем году приходите, – он тепло улыбнулся – Возьмём. Право ношения формы остаётся за вами. И не забудьте зайти за пайком.
Вот и весь разговор. Вообще-то свёрток с личными вещами мне ещё на складе вручили, Развернув его, я обнаружил и комсомольский билет, и красноармейскую книжку, и незнакомый ключ. В полученном паспорте, как положено, указана дата моего рождения – это же до середины весны ждать совершеннолетия! А паёк занял практически весь сидор – не поскупилось родное ведомство. Ещё и денежное довольствие, и вещевое – шинель с зимней шапкой. Было уже за полдень, когда мы с Ольгой выбрались за ворота и пешком направились на станцию, чтобы сесть в пригородный поезд.
По Москве шли пешком. Сначала я попросил девушку проводить меня до дому – ну не представляю я себе, как туда добираться. А потом предложил зайти, потому что маму в лицо не знаю. То есть запросто могу накуролесить. Дверь открыл своим ключом – тем самым, что дождался меня среди личных вещей.
Пусто. Только два листа бумаги на столе и один треугольничек. Мама написала, что теперь работает в полевом госпитале, но пока не знает своей полевой почты. Второе – треугольничек как раз со штемпелем этой самой полевой почты. Мама сообщает, что у неё всё в порядке и что ждёт писем.
Третье послание написано другой рукой. От отца. Сообщает, что освобождён, поскольку обвинение против него оказалось клеветой. Восстановлен в звании и направлен в действующую армию. Жалуется, что никого не застал дома. Оля даже всплакнула – так расчувствовалась. А я обшарил все тумбочки и шкафчики, отыскивая фотографии. Нашёл альбом – и про то, как я расту, и про то, как папу повышают в звании – судя по эмблеме в петлице, он сапёр. И самое большее – одна шпала, то есть дорос до капитана. А вообще предки у меня симпатичные и очень тепло друг к другу относятся – заметно по выражениям лиц.
Проверил почтовый ящик – нашелся треугольничек от папы с номером полевой почты и сообщением, что он здоров, чего и нам желает. Имена родителей легко устанавливались по обращениям и подписям. И, скорее всего, между собой они уже переписываются, потому что треуголничек от мамы из почтового ящика достал папа и оставил тут для меня.
Я тут же отписал обоим, что нахожусь в отпуске, здоров и с нетерпением жду встречи – а что ещё можно сделать на моём месте? Мама-то знает, что я в армии – это легко читается между строк её первого письма.
– А теперь пойдём ко мне, – дождавшись, когда я завершу свои немудрёные семейные дела, сказала Оля. – А то одна я боюсь.
Оказалось совсем не далеко – с десяток кварталов. Квартира у Бецких была немного теснее, чем у нас, но тоже отдельная и со старинной мебелью. Меня сразу командировали растопить дровяную колонку, а когда вода согрелась – отправили мыться. Потом я приглядывал за жарким – не понял, откуда взялись картошка и мясо, но получилось нажористо и вкусно. Собственно, проблем с аппетитом и в помине не было, а тут ещё бутылочка незнакомого заграничного вина. Лёгкого, но кисловатого. А потом я завёл патефон (был у нас такой в детском саду, так что я знал, как с ним обращаться), и мы стали обниматься. Вернее, как бы танцевать, но на самом деле…
– Я ведь не шугала тебя, – жаловалась подруга. – А ты словно чурбан с глазами – смотришь и ничего не делаешь.