Такого права у него не было, Алеша это знал. И заставил себя ни о чем таком не думать. Сказал твердо, словно был совершенно убежден в правильности принятого решения:
— Будем снижаться. Другого выхода нет.
Он взглянул на радиста и коротко приказал:
— Передай: пробиваем. Передай и Холмску и Тайжинску.
Потом он кивнул Юте:
— Иди к Наташе… Одной ей там трудно. Расскажи пассажирам какую-нибудь веселенькую историю.
— Спеть им что-нибудь? — мрачно спросил Юта.
— Спой, — сказал Саша Дубилин. — «Печальный демон, дух изгнанья, летал над грешною землей…»
— Юта на демона не похож, — сказал механик. — Он больше ангел, чем демон. Правильно, Юта?
Машину резко положило на крыло, потом бросило вниз. Кабину осветило таким ярким светом, будто в ней вспыхнули десятки магниевых зарядов. Юта ухватился за ручку двери и как бы повис на ней, стиснув зубы. И Алеша увидел в его глазах смятение. Смятение и страх. Он хотел крикнуть на Юту, обозвать его сопливой девчонкой, но тут же подумал: «А что ж тут особенного? Разве ему не хочется жить?»
— Иди, Юта, — сказал он как можно мягче. — Все будет в порядке…
Наташа стояла рядом с одной из девушек, которой, по-видимому, было очень плохо. Девушка была настолько бледна, что казалось, будто в ее лице не осталось и кровинки. Она то закрывала лицо руками, то в изнеможении опускала их на колени, и Наташа видела, как дрожат ее длинные худые пальцы.
Другая девушка, приподняв занавеску, не отрываясь глядела в иллюминатор. Ее словно притягивали дикие силы слепой стихии, бушующие за стеклом. При каждой вспышке молнии она быстро, испуганно отдергивала голову, но уже в следующую секунду опять припадала к иллюминатору, не в силах заставить себя не смотреть на море огня, полыхающее за бортом самолета.
Юта прошел между двумя рядами кресел, сел неподалеку от Наташи и закурил. Кто-то из мужчин сразу же спросил:
— Скажите, товарищ летчик, почему вы не обошли стороной этот ад?
— А зачем обходить? — пыхнув дымком, ответил Юта. — Гроза как гроза, ничего особенного в ней нет… Если мы будет обходить каждое облачко, нам придется бортежать по небу, как «Летучему голландцу» по морю…
— Это вы называете облачком? — мужчина ткнул пальцем в иллюминатор, за которым горело небо.
Юта пожал плечами:
— Не понимаю, что вас так тревожит. Лично я ничего особенного не вижу.
— Не понимаете, что нас тревожит? Не понимаете, говорите? А вот мы кое-что понимаем.
— То есть? — Юта опять пыхнул дымком.
— Почему мы до сих пор не сели? По времени мы давно должны быть на земле. И этот факт кое о чем нам говорит…
Машину опять завалило на крыло, потом она стала круто пикировать. Юта понял: командир решил пробить верхний слой облаков, надеясь, наверное, что ниже гроза слабее. Он бросил взгляд в иллюминатор и на мгновение невольно закрыл глаза: изогнутая, длиной в полнеба молния одним концом как бы уперлась в фюзеляж, точно стараясь пробить его насквозь.
Самолет задрожал, словно он был живым организмом. И Юта почувствовал, как задрожал в нем самом каждый его нерв, напрягшийся до предела. Ему вдруг захотелось вскочить и броситься в кабину к Алеше Луганову, к Дубилину, к механику — если уж играть в ящик, так вместе с ними. Там, среди друзей, в последнюю минуту можно по-настоящему стать самим собой, простым смертным человеком, которому незачем играть в прятки со своими страхами и тревогами.
Он посмотрел на Наташу. И подумал: «Она сейчас чувствует то же, что и я. Только ей еще труднее, чем мне. Наверняка труднее. А вот держится, хотя и сама, конечно, не знает, на чем держится…»
Быстро положив недокуренную сигарету в пепельницу и нажав на нее пальцем, чтобы скорее потухла, Юта сказал бортпроводнице:
— Наташа, будь добра, принеси сигареты. Они в кармане пальто!..
Она посмотрела на него так, как никогда не смотрела. Нет, в ее взгляде была не только благодарность за то, что он ее понял, — в нем было что-то значительно большее. Наташа вдруг увидела в Юте человека, который способен очень просто, без единого жеста совершить поступок, граничащий с подвигом. А ведь она раньше никогда не думала, что Юта такой.
— Сейчас принесу, — сказала она.
И ушла.
А Юта остался один. Да, один, хотя рядом с ним и находились люди. Но Юта знал, что сейчас он для этих людей не просто человеческое существо, чьи чувства могут быть такими же, как у них самих, а человек совсем другого склада: он должен все знать, должен уберечь их от всяких бед и несчастий, должен, наконец, вселить в них веру, что все будет хорошо.