— Эль, с тобой сейчас говорит не женщина, а скелле, — неожиданно для самой себя холодно произнесла Ной, почувствовала это, недовольно нахмурилась и в несколько глубоких вздохов вернула равновесие.
Илия, все это время внимательно смотревший на нее, чему-то заулыбался:
— Да, уже вижу. Прям партизан на допросе.
Она недоуменно взглянула на него, одновременно приближаясь к столу, чтобы рассмотреть лежащий там деревянный планшет.
— Не обращай внимания. Так, слова с родины иногда выскакивают. У скелле в равновесии всегда такие невозмутимо высокомерные лица, — он качнул головой.
На доске угадывались отметки цепи островов, темневшей вдали у горизонта. От них тянулись линии, пересекавшиеся внизу бумажного листа бесформенным ежиком, обведенным небрежным овалом. Рядом виднелась попытка изобразить островок, за которым пряталось от ветра их судно. Отдельные пунктирные линии, тянущиеся от маленьких квадратиков, пересекались в точке на карте, образуя красивую звезду, аккуратно вписанную в окружность. Рядом стоял значок. Ной узнала его — это был иероглиф древних «храм». Среди паутины наброска была заметна жирная толстая линия, совпадавшая с направлением тщательно отрисованных останков древнего сооружения, сохранившегося на острове. Она еле-еле, самым краешком цепляла окружность вокруг звезды, и именно в том месте красовались свежая жирная точка и несомненная надпись, сделанная незнакомыми значками. Ной, молчаливо рассматривавшая густо разлинованную доску, только сейчас заметила, как много похожих значков усеивало схему. Она протянула руку, прикасаясь к одному из них:
— Это ваша письменность?
Эль кивнул:
— Ну да. Это, вообще-то, цифры, но, в принципе, они часть письменности.
Ной почувствовала, как вновь ожило, зашевелилось внутри то беспокойство, что пригнало ее сюда.
— И что они значат?
— Да это просто углы. Ну, величины измеренных углов и номера отметок.
— А это? — она коснулась цепи значков рядом со свежей точкой.
Илия всмотрелся, наклонив голову, дернул щекой:
— Первый буй. Написано — «первый буй», — он посмотрел на Ной, поднявшую на него взгляд, — завтра постараемся как можно точнее выйти туда и там его бросим. Я еще раз сделаю съемку, чтобы уточнить положение относительно островов, и потом начнем ходить по спирали. Я буду торчать на носу. Специальный матрос рядом. У него будут инструкции, в каком случае сразу же бросать еще один буй. Если удастся найти храм, отойдем и будем готовиться.
Он всмотрелся в ее лицо, глаза его прищурились:
— В чем дело, Ной? Ты какая-то не такая.
— Я беспокоюсь, Илия, — она говорила медленно и тихо.
— О чем? Вас это не затронет. Прикроете меня, и все.
Ной недовольно поморщилась:
— Я не о том, что здесь будет. Я о том, что будет потом, — она помолчала, а он не торопился ее успокаивать, — мы хорошо живем, Илия. У нас все отлажено. Ты здесь давно, ты это знаешь. Мы разучились воевать, и это хорошо. У нас нет голода, как ты рассказывал, — Ной отодвинулась от стола с опасными схемами, переждала рассерженно затрепетавший брезент, — ты несешь перемены. А зачем они? Я боюсь, что они не сделают нам лучше, понимаешь?
Женщины. Все-таки скелле в первую очередь женщины. Осторожность и консерватизм у них в крови. И это правильно. Вот Ной — независимая, свободная, почти всемогущая волшебница. Ввязалась в новое будоражащее приключение, без оглядки погрузилась в сомнительное, зато редкое удовольствие, которое к тому же благословляемо древней традицией и обетами предков. Но как только дело дошло до серьезных вещей — назад. Может, не надо? Ну его! Мне и так хорошо!
Это ее природа. А мне что делать? Моя природа другая! Моя природа делает круглые глаза и крутит пальцем у виска — ты чего? С ума сошел? Рядом настоящая инопланетная тайна! Только руку протяни! Как это, все бросить?! Да это, вообще, смысл жизни! Твоей, во всяком случае! Тебе повезло, как никому другому! Читал в детстве книжки про избранных? Так вот, ты избранный! Настоящий, без дураков. Мало того что ты и так уже бродишь по чужой планете, так у тебя есть еще и шанс разобраться, как это? Как это возможно?
— Ной, все меняется. Это, вообще-то, закон существования материи — движение. Даже если я сейчас исчезну, мир не перестанет меняться. И как это будет? Кто знает? Сейчас, по крайней мере, ты рядом с этим процессом, ты участвуешь в нем, ты хотя бы видишь, что происходит. Ты думаешь, на Мау ничего не изменилось со времен Катастрофы? Это не так! Запрет на магию артефактов ведь был всеобщим, не так ли? А ты оглянись! Это судно ходит на артефакте — ее движитель магический. Приглядись к топору матроса — на нем клеймо. Это тоже артефакт. И я уверен, ты отлично знаешь — сегодня запрещены лишь те устройства, которые создаются без контроля скелле — вашего контроля. Ваша жизнь наполнена магическими вещами, и, насколько я вижу, меньше их не становится. Мастерская в старом городе клепает магические светильники сотнями. А что будет, когда городу понадобятся не сотни, а тысячи таких устройств? Орден отрядит десяток скелле на завод? Нет! Орден создаст новый артефакт, который позволит справляться с большей работой той же скелле, которая, как я слышал, держит хозяина той мастерской своим приемным мужем. А что дальше? Я тебе скажу. Рано или поздно техника — это то, что вы называете артефактами, выйдет из-под вашего контроля. Цивилизация возродится. Люди начнут летать по небу и опускаться на дно океанов, отправятся в другие миры и поднимутся к звездам. Это неизбежно.