Где-то там в синеве неглубокого моря — глубины здесь не больше двадцати метров, проносится под нами древний континент, с дорогами, лесами, полями и городами. Хотя это я, конечно, загнул — какие поля и леса? Мы пока в лучшем случае просканировали несколько городских кварталов. По легендам, до Катастрофы здесь был небольшой город, на окраине которого и располагался второй храм этой планеты.
Первое возбуждение уже улеглось. Скучно. Еще немного, и просто усядусь на палубу, как более опытный матрос, постаравшись по возможности отбрасывать как можно меньшую тень. Или присоединюсь к компании скелле, расположившейся в тени под брезентовым навесом. Все равно если отзовется храм, остановиться судно не сможет. Матросик бросит буй, я покипячу какое-то время мировой океан, и все закончится. Так какая разница, где я буду в этот момент торчать, в прохладной тени или на солнцепеке?
Раздался плеск. Еще один матрос бросил за борт буй бело-черного цвета. По договоренности с капитаном он отмечает таким образом наше движение, сбрасывая приметный бочонок через каждые два круга, когда судно проходит линию, соединяющую нас, первый буй и далекую вершину большого острова, торчащую над горизонтом. Обрывок каната прорычал короткую песню, увлекаемый за борт бронзовой болванкой груза, и исчез, оставив болтаться на поверхности моря чужеродную отметину. Я склонился над бортом, выискивая среди невысоких волн еще одно свидетельство бессмысленно потраченного времени. Внутри нарастало беспокойство, несмотря на то что я заранее настроил себя на реальные масштабы поисков. Только начали, и сегодня до вечера предстояло прочесать район в несколько километров в поперечнике. Потом, если не повезет, соберем часть сброшенных бочонков и, опираясь на последний в ряду, продолжим. По моим прикидкам, предстояло исследовать район почти в сто квадратных километров. Если с погодой будет все в порядке, то я надеялся за неделю управиться. Правда, и вероятность встречи с неизвестной яхтой, зачем-то пришедшей в эту глушь, тоже будет расти с каждым днем поисков.
Оглянулся на скелле. Ной куда-то исчезла. Оставшаяся троица склонилась над столом, играя в отдаленное подобие карт. Правила были похожи на что-то вроде преферанса, но на мой вкус были чересчур сложными — во всяком случае, я так и не освоил местный вариант медленного убийства времени. Скелле уже не обращали на меня никакого внимания. Ной. Я вспомнил разговор накануне. Никак не мог отделаться от ощущения, что причина, по которой она тогда пришла, так и осталась скрыта. Я верил ей, когда она говорила о беспокойстве и даже страхе, — я и сам не был уверен в последствиях, но разговор, который из этого вырос, сейчас казался мне пустым, однобоким. Я помнил только себя, свою речь. Как можно было понять, зачем она приходила, если она почти ничего не сказала. Я решил спрятаться под навес со скелле. Сделаю вид, что мне интересно, куда подевалась Ной. Повертел головой — все при деле. Один матрос дремлет на носу, другой возится с новым бочонком, скелле играют, на мостике мелькает голова капитана, шипит вода под бортом, медленно ползет солнце, заботливо прогревая мою тушку со всех сторон.
Судно качнуло на волне, я, уцепившись за непонятную штуковину, торчавшую из палубы, шагнул в сторону бака, и тут море ухнуло. Боковым зрением увидел, как побелела, как будто собравшись закипеть, морская вода, сразу же высветив большой круг, по кромке которого мы скользили в этот момент. Меня знакомо шатнуло, по телу пробежал озноб прямо по струящемуся жару, исходившему от кожи. Машинально сбрасывая этот болезненный ожог, ничуть не похожий на солнечный, я заметил огромные выпученные глаза матроса рядом. В следующее мгновение судно выскочило из тени храма, я прерывисто вздохнул, одновременно отмечая столб кипящей воды, взметнувшийся в небо, — моя работа, отсутствие буя на баке — работа не растерявшегося матроса, и лица — скелле, капитан, матросы, Ной, обращенные на меня. Воняло какой-то парфюмерией. Я с некоторым запозданием сообразил, что горит ограждение борта, через которое я не глядя сбрасывал приветствие от храма — вероятно, зацепил краем. Оно было цело, не разрушено, просто обуглено и дымилось, источая запах горелой местной растительности — что-то вроде сандала с кипарисовым маслом на этот раз. В следующее мгновение на него обрушилось ведро забортной воды. Матрос не растерялся и на этот раз, успев достать откуда-то жестяную емкость, набрать в нее воды и плеснуть последнюю на ограждение, пока я ошалело приходил в себя.