— Да наплевать мне на их общение! Не уверена, что это нам вообще нужно.
— Ну, это спорное заявление.
— Ладно, хрен с ними! Пусть считают нас тупыми, если им так нравится. Как они собираются менять основу? Ты же сам сказал, что для этого надо вмешиваться в биологию человека.
— Ну да.
Глаза Ной вцепились в мое лицо, что-то в них мелькнуло, они сощурились, пауза затягивалась.
— Ты. Он. Он тебя. Он что-то делал с тобой? — наконец, тихо выдавила она из себя.
— Ты чего так напряглась? Ты же сама типа доктор? Мне тоже, если ты у кого-то удалишь зуб, надо, подозрительно прищурясь, спрашивать, не вмешивалась ли ты в его естество?
— Опять ты не ответил, — она так же тихо, как и до этого, повторила, — он тебя менял?
— Успокойся, я тот же, кем и был. Считай, что мне новые глазки вставили и словарик подарили — его еще учить надо, между прочим, вот и все.
Казалось, что это уже было невозможно, но она выпрямилась, будто отстраняясь:
— Все?
Я молчал. Нет, не все. Но нужно ли говорить об этом? Не выйдет из меня дипломат, не выйдет.
— Прежде чем учить языку кого-либо, надо самому им овладеть. Он дал мне инструмент, занимаясь с которым я должен изменить, вырастить новые связи, которые позволят в будущем как бы самого себя научить некоторым базовым понятиям.
Взгляд Ной был холодным и отстраненным:
— Ясно. Он ковырялся в твоих мозгах, и ты не имеешь ни малейшего понятия, каким образом.
Я начал раздражаться:
— Откуда этот тон, любезная скелле? Я по-прежнему отвечаю за себя. Я — это я. Все тот же Илья, что и раньше. Если что-то и было изменено, то это не влияет на мою личность. То, что дал храм, — инструмент. Если хочешь — вид артефакта, которые вы с таким упоением запрещаете. С его помощью я собираюсь учиться, а не творить непотребства. С каких это пор вас пугает человек, одержимый жаждой познания? В конце концов, не забывай — я землянин. Я всю жизнь учился, меня приучали к этому, меня воспитывали, я уже просто не могу без этого. Тебя что-то пугает во мне? Так это моя земная натура! Считай, что это то, что отличает меня от вас! Сами же прозвали меня элем! Так что теперь щурить прекрасные глазки?!
Задолбали эти страшилки! Ана твердила — боюсь, боюсь! Эта, вот, глаза щурит! Волков бояться, в лес не ходить! Я, что, топленым жиром младенцев мажусь? Или ради удовлетворения праздного любопытства готов спалить планету? Я сам, если хотите, боюсь! Это мне тут на мозги инопланетная хрень капала, а не вам — мне и разбираться с последствиями!
Я обошел застывшую скелле и зашагал вдоль дороги — или, чего это тут, когда мне в спину донеслось:
— Илия, ты не ответил — так ты уходишь на свою Землю или нет?
Я обернулся, глаза встретились, она ждала.
— Да не собираюсь я никуда! Неужели непонятно?! Надоело! Нет! Мне, вообще, домой надо, меня жена и ребенок ждут! А то папа ушел за хлебом, и нет его полгода! — я махнул ей рукой. — Давай, пошли, пока дождь не начался! Мне еще надо в хлебный магазин по дороге — подбросите?
14
Домой. Нет, не на Землю. Всего лишь туда, где меня ждут и любят. Я уже соскучился по моей скелле, по малышу, по самолету. На самом деле, я был не вполне искренен, когда говорил, что никуда больше не собираюсь, просто я еще не готов к такому путешествию, не освоил подарки храма, а это грозило занять много времени, не разобрался с делами семьи, да и, если честно, не представляю, что буду делать, доведись оказаться там, на Земле. На самом деле, я скучал по этой шумной и бурной планете, скучал по русскому языку, скучал по знакомым и таким привычным с детства лицам. Но боль первого путешествия до конца не оставила меня, хоть и забилась куда-то в далекие уголки памяти. Как приобретенный условный рефлекс, она выскакивала из своего убежища, стоило протянуть руку туда, где однажды было больно, заставляя сокращаться мышцы — организм сопротивлялся, он не желал повторения неприятного опыта.
Мне нравилось стоять на самом носу судна. Матросам там почти нечего было делать — брашпили топорщились украшением бака, а флагштока с гюйсом, несмотря на свою любовь к знаменам, на Мау не изобрели. Там, на самом окончании, я был почти со всех сторон окружен водой, и, если не оборачиваться, можно было даже представить, что море само торопится пробежаться под моими ногами. Сейчас я в очередной раз забрался сюда, пережидая суету снятия с якоря, желая на прощание взглянуть, как скроется из вида приметный островок со своим инопланетным гостем, отдыхающим на дне рядом с пляжем. Море было спокойно, лишь медленно колыхалось в такт длинной океанской волне, размеренно набегавшей на утонувший континент из синей дали запада.