Вчетвером они с трудом подняли грузное тело, причем Орфей с великим усердием нес спящую голову, а Нарцисс суетливо брался то за одну ногу, то за другую и больше мешал, чем помогал. Китаец же со свойственной его племени старательностью залез буквально под тело и поддерживал врача на весу. По дороге им встречались больные и сестры, но никто не задал ни единого вопроса — так расшаталась дисциплина в психбольнице. Они беспрепятственно внесли спящего врача к себе в палату и, крепко связав, сунули под Никодимову кровать.
Самым обычным делом в Москве было то, что пропадали вдруг люди, и случаев таких было столько же, сколько смертей от естественных причин, так что никто не пришел на следующее утро с обыском и не поинтересовался, что могло случиться с не в меру любознательным психологом.
У Никодима с китайцем по поводу судьбы врача состоялся тем же вечером долгий разговор. Друзья решили не растворять врача в серной кислоте и не скармливать подопытным собакам, и такие были в клинике, правда всего две-три и очень заморенные, а оставить в палате под действием наркотиков, зато перепробовать на нем все!
4. АКАДЕМИК
Несмотря ни на какие изменения за оградой, жизнь в сумасшедшем доме шла своим чередом, но случаются события, которые не в силах предсказать даже величайшие историки. И вот как-то в один, с виду ничем не примечательный денек из-за пней вышел весьма странный субъект в джинсах, пиджаке спортивного покроя в крупную клетку, в сиреневом блейзере и ярких кроссовках. Вместо шляпы его голову охватывал выкрашенный желтой краской бумажный круг с полями, который он с недавнего времени никогда не снимал, а во время климатических невзгод прикрывал прозрачным целлофановым пакетом. Если бы в тот день на вахте стояли историки, они бы не пустили этого типа на порог, но ученые никогда не опускались до подобных рутинных дел, а, как обычно, дискутировали.
Вновь прибывшего встретил Иезуит, весь засиял, побежал к наставникам сообщить радостную весть, а пока он это делал, коллега историков бросился им навстречу с распростертыми объятиями. При виде новенького Губин весь заклокотал, а Тойбин просто упал в обморок. Нарцисс зачерпнул ладонью воды из бассейна, но, увидев собственные пальцы в солнечных лучах, более не мог оторваться от незабываемого зрелища и забыл обо всем на свете.
Маленький, худенький третий историк со всклокоченным гребешком волос на голове очень напоминал птичку и так же удивительно подпрыгивал при передвижении, будто готовясь взлететь в любое время. Однако эта птичка была вовсе не безобидной, ибо именно ее происками произошла отставка обоих историков, а появившийся в заведении академик возглавлял единственную в Москве действующую кафедру истории в Государственном университете. Старожилы имели несомненное преимущество в живой силе, но профессиональная солидарность все же не позволила им выбросить вновь поступившего через забор. Месть профессоров проявилась в том, что они отказались слушать историю Наперсткова, хотя прекратить его вульгарную интерпретацию мирового порядка им не удалось.
Историки, как люди деликатные, внимания на своих обидах не заостряли и, конечно, не подслушивали беседы Наперсткова с монахом. Казалось, они вовсе забыли об их существовании, как вдруг академик и Иезуит напомнили о себе самым поразительным образом.
Однажды, сразу после завершения обеда в столовой, когда еще только-только отстучали ложки и были отодвинуты миски, а пациенты, блаженно откинувшись на скамьях, внимательнейшим образом прислушивались к работе собственных желудков, Наперстков торжественно поднялся со своего места и громогласно объявил: