6. КЛИМЕНТ АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ
Гениальное провидение Наперсткова объединило историков, и вот, преодолевая во имя истины взаимную неприязнь, они собрались на Ученый Совет во дворе. Скорее это был даже не научный шаг, ибо гипотеза о выходе в фонтане бассейна оси мировой истории за прошедшие дни прочно укоренилась в головах профессоров. Математико-статистические расчеты с абсолютной очевидностью свидетельствовали о невозможности случайного нахождения в одном месте трех величайших историков, к тому же дополняемых многими другими весьма достойными личностями. Постулаты теории Вызова-и-Ответа и антропогенных ландшафтов, а также эзотерического христианства еще более убедительно подтверждали наблюдение. Так что свидание скорее было тщательно рассчитанным с обеих сторон дипломатическим шагом.
Поскольку старожилы прочно держали оборону, переговоры начал Наперстков.
— Возвращаясь в мир действительных фактов и здравого разума, я вижу, что мое место здесь, где содержатся те немногие достойные люди, которых я знаю, — так объяснял академик причины своего появления в сумасшедшем доме.
Наперстков с Иезуитом и два профессора стояли напротив друг друга, но души их были еще весьма далеки.
— Я родился во время зимнего солнцестояния, — продолжал академик, — когда знак Девы поднимается над горизонтом. Имя моего отца неизвестно, но потому, что мать никогда не открывала его и всегда неистово молилась, я уверен: это был не человек.
«Не иначе какой-нибудь кенор», — подумалось Губину, но он не стал смущать увлеченного рассказчика.
— Слабо и немощно зимнее солнце; и мое детство также было окружено опасностями, ибо царство тьмы в мире нашего существования получило перевес над царством света. И по настоящее время я с ужасом жду каждый год прощания с летом и всякий раз снова радуюсь приходу весны, хотя и ведомо, что быть мне распятым во время весеннего равноденствия, и шепчет душа, что близятся дни отдать мне свою жизнь. Установлено число моего рождения, но переменно число смерти, ведь различно положение солнца в этот день, знаю лишь — сей год последний для меня.
От последних слов Наперсткова, так не вяжущихся с его всегдашней жизнерадостностью, все впали в какое-то оцепенение, а Губин произнес:
— До пасхи-то и осталась всего неделя. Последнее замечание никого не порадовало, а ведь надо было как-то определять свою позицию в отношении происхождения и соответственно истинного назначения деятеля.
— Те же события повторяются в жизни различных Солнечных богов. Все они одновременно и божественного и человеческого происхождения, — задумчиво проговорил монах.
— Так же, как и я! — решительно произнес Наперстков и гордо вскинул голову.
— Все эти поразительные сходства слишком многочисленны, чтобы их можно было объяснить одними совпадениями, — проронил Тойбин.
— Об этом давно учит эзотерическая церковь, — в тон ему заметил Иезуит. — Непорочное зачатие, убиение невинных младенцев, Распятие, Воскресение и Вознесение присутствуют в жизнеописаниях большинства Великих Наставников. Отец Климент учил нас, что по существу одни и те же нравственные учения давались Ману, и Буддой, и Иисусом. Кроме того, чудеса могут творить все Посвященные в эзотерические мистерии, достигшие высших ступеней.
— Все это действительно свидетельствует, что все великие религиозные Учителя были посланниками одного и того же Духовного центра, — согласился Тойбин, пытаясь на ходу сообразить, насколько все это вписывается в его теорию Вызова-и-Ответа.
Наперстков не вмешивался в разговор, стоя с таким видом, будто он уже перешел из человеческого состояния в божественное, а Губин неожиданно тоже сказал свое слово, задумчиво почесывая затылок.
— Истины о божественном и человеческом духе были так же абсолютны за двадцать тысяч лет до рождения Иисуса в Палестине, как и после его Пришествия. Однако из предыдущего опыта известно, что любые твои невероятно правдивые на первый взгляд построения несут в себе какой-нибудь двойной смысл, и прежде чем прийти к окончательному вердикту, хотелось бы отыскать его.