— А что будет с вами, если Москва и прилегающие к ней губернии сомнут царских наместников и установят режим национальной диктатуры? Вы думаете, что удержитесь в вакууме? Думаете, в самом Петербурге мало националистов, которые только и ждут нужного момента, чтобы подставить вам подножку? Дружище, ты ошибаешься в главном. Ты думаешь, что народу нужна свобода личности, благосостояние, самоуважение и т. д. Тогда объясни мне, если ему все это нужно, почему он никогда этого не имел. И что может помешать народу взять те права, которые он захотел бы. Да, я охотно соглашусь с тобой, что волей исторического процесса народ был загнан в семидесятилетнюю резервацию, а тот, кто поближе подходил к так называемой «запретке» — ничейной земле между внутренним и внешним ограждением «зоны», — расстреливался. Однако ограда сгнила и развалилась, часовые посыпали голову пеплом и публично раскаялись, а стадо? Как любое стадо, застыло у отделяющей от воли черты и не хочет идти дальше. И не пытайтесь его выгнать на волю. Затопчут.
Регент усмехнулся. Еще не старый, лет на десять моложе Пузанского, он отличался от него своей подтянутостью и моложавым видом, словно гончий жеребец рядом с быком.
— Ты, как я понимаю, пришел с ультиматумом, — и тонкая усмешка проскользнула в его усах. — Я знаю наших национальных лидеров и цену им тоже знаю. Но спор наш перешел рамки политической интриги, к ней мы еще вернемся, и мне кажется, ты не до конца осознаешь, чьи интересы пришел ко мне представлять.
«Я-то понимаю, это ты, мил-человек, не понимаешь, что сидишь голой жопой на дульной части ствола. И снаряд уже в казенке. Попробуй объяснить, так ведь гордые мы очень, не захотим поверить», — рассудил про себя Пузанский, но не стал вступать в полемику. Тем не менее вслух он сказал, правда, не очень заботясь об искренности интонации:
— Извини, отвлекся, Александр Анатольевич.
— Я тебе вворачиваю только одну мысль, а ты от нее отмахиваешься, как девственница от голого мужчины, — насмешливо заметил регент. — Единственный вопрос, который интересовал всех правителей России от Троцкого до ваших Топоровых и компании, это вопрос личной власти. И когда пришла монархия, которая укорачивает им руки, не дает властвовать для себя, то, конечно, такую монархию надо свергнуть. Вся беда в том, что, во-первых, национальный вопрос для русских встал очень остро в связи с сокращением территории собственно России после двух Севастопольских и Русско-татарской войны. Три проигранные микровойны доломали империю, но посмотри, везде в десятках самостоятельных княжеств все князья — потомки или ставленники бывших первых секретарей.
— Да это частность, — с досадой сказал Пузанский. — А общее то, что, во-первых, разруха и хаос господствуют во всех частях бывшей империи, кроме Петербурга, который запродался Европе, чем дал отличные шансы национал-пропаганде, во-вторых, несмотря на полное обнищание, а может, и благодаря ему мысль о национальном реванше, пожалуй, единственное, что находит отклик во всех слоях общества. Положение империи в силу этих причин неустойчиво, и ее политика нуждается в корректировке, для чего в окружение государя должны прийти новые люди. Иначе неизбежен новый путч.
Наконец слово было сказано, и вся соль теоретических построений растворилась в четко поставленном ультиматуме.
— Это значит, — выговорил регент отчетливо, — что я должен решительно порвать с тем государственным курсом, который провожу уже десять лет. Я должен отказаться от договоров с Европой, передать ключевые посты в правительстве националистам и всякой сволочи, принять законы, прекращающие иностранные инвестиции в промышленность и землю. Практически запретить предпринимательство и уничтожить туризм — пожалуй, самую важную статью доходов казны. И так своими руками я должен ликвидировать то, за что мучительно боролся все эти годы. Может, мне и институт монархии ликвидировать? Верноподданный народ на коленях попросит монарха уехать полюбовно без крови в теплую Францию и споет ему на прощание песенку или прочитает стихи: «Пора, мой друг, пора, душа покоя просит!» Да ты прекрасно знаешь, что я этого никогда не сделаю, а, наоборот, приложу все усилия чтобы уничтожить заговор.
— У тебя есть шанс, — произнес Пузанский, почти с жалостью глядя на регента, — предупредить стихийный взрыв негодования, который иначе снесет все. Европа не введет войска, чтобы вас спасти, а если даже и введет, то это будет только лишний повод для антиправительственного восстания. Ты не первый и не последний, кто тянет сопротивляющуюся российскую кобылу в чистое стойло с английским овсом и немецким сахарком в ладошке. Да кобыла-то не хочет в хлев. Она к родному болоту привыкла, где можно всласть в грязи вываляться, полягаться, нажраться сырой травы. Одна судьба у реформаторов в России — от Годунова до вас — непонимание и суд народный. Вы нас гоните пехом в Европу, да мы-то не европейцы. Мы голимая Азия, разве что не мусульмане, так сейчас это поправимо. Еще никогда мусульманский мир так нас не подпирал. Если князю Владимиру понадобился всего один день, чтобы нас из одной религии — многобожия к богочеловеку привести, так, может, и Востоку одна ночь потребуется, чтобы всех нас обрезать, даже меня. — Тут Пузанский невольно засмеялся. — Шучу, конечно, но со стороны ваши попытки европеизации выглядят надуманными и даже неперспективными. Я узнал твое мнение по вопросам государственного устройства России и доложу о нем тем кругам, которые меня сюда послали, но еще раз прошу: не торопись с принятием решения, иначе оно, может быть, всех нас уничтожит.