Рыжий вяло отмахнулся и сел.
— Не судьба мне в Наполеоны, — пробормотал он. — Однако невозможно мириться с каннибалами.
— Ваша ошибка в том, — миролюбиво укорил его директор, — что вы хотите бороться со злом в масштабах одного учебного заведения. Но если мы уберем зачинщиков из всех высоких структур, то и наши автоматически слиняют. Думать надо о Родине, а не о своих просиженных штанах. Впрочем, пыл одобряю. Остальные можете идти, а вы, дружок, останьтесь. Поможете принять экзамен.
Коллеги с завистью посмотрели на педеля, особенно преподаватель пения, чей тонкий голос, накрашенные губы и серьга в правом ухе наводили на вполне определенные соображения. Однако рыжий, совсем недавно переведенный на ответственную должность педеля из штаба российской гражданской обороны, не освоился с особенностями преподавания в Римском лицее под водительством мужественной натуры Стефана Ивановича.
Володечка, поджав губки, вытер насухо отсыревший от преподавательской слюны стол и положил скатерть. Косясь недобрым взглядом в сторону Стефана Ивановича, он достал откуда-то из-за спины бутылку водки и сервировал стол бутербродами. Стопки, тоже им поставленные, директор тщательно протер, бормоча себе под нос: «Еще отравит, подлец!»
Секретарь вышел, шмыгая носом и раскачивая бедрами, а из-за дверей кабинета ни живы ни мертвы показались двое студиусов, которые из-за несданного зачета остались без стипендии.
Салаги были в столь юном возрасте, что и пух со щек, наверное, не сбривали.
— Смелее, юноши, смелее, — ободрил их директор и показал на стулья, — садитесь и доставайте листки бумаги. Вот это, — показал он на рыжего педагога, — наш новый воспитатель по гражданской обороне. Если бы таких воспитателей было много, мы бы не просрали оборону во второй крымской войне и остальные наши земли не отдали бы неприятелям. Слушайтесь его, как меня, и начнем углубляться в тему.
Вошел Володечка с поджатыми губками. Не спрашивая, взял бутылку, разлил всем четверым и удалился.
— Ну, студенты, сегодня у вас день боевого крещения. Я пью за ваши знания, за то, чтобы ценили своих руководителей и верили им.
Все выпили, причем директор, не стесняясь, стал рассматривать юношей. Вновь заскочил Володечка со второй бутылкой, норовя задержаться подольше, но был без промедления выставлен вон Стефаном Ивановичем, узурпировавшим поллитровку.
— Что же это вы, — ласково спросил директор, — ростом гренадеры, на каждом плече мышц по два пуда, а историю цезарей римских не воспринимаете?
Студиусы, без закуски одолевшие по сто граммов, только качали головами и щурились.
— Из всех римских цезарей, — расхрабрясь, сказал наконец младший, — я отличаю двоих: Нерона и Калигулу. Может, они как люди были малость жестковаты, друзей пытали. Нерон вон родную мать не пощадил. Но как деятели политические, особенно Нерон, всегда были на высоте. Даже расширили империю, хоть и так была велика.
— Нерон тебе нравится! — возопил вкусивший вторую стопку учитель гражданской обороны. — Но у него же личная жизнь не сложилась, как я помню из учебников. Жена умерла, катаясь на лодке. Или иначе как-то погибла. Но факт, еще совсем молодой.
— Вот что, дети, — сказал директор, полуобнимая сидящего рядом с ним студента за плечи и подливая в стопку водки, — нам в такие дебри лезть сейчас не обязательно. Сейчас секретарь включит музыку, а вы, ребята, спляшите танец римских гладиаторов, которых публика, как известно из истории, видела исключительно…
— …голыми, — внезапно для самого себя выпалил педель, но директор не стал упрекать подчиненного за подсказку, а, наоборот, ободряюще заурчал.
Словно подслушивая, влетел Володечка, швырнул на кресло два прозрачных марлевых хитона и снова исчез.
— По третьей! — скомандовал директор и высоко поднял рюмку. — Ты, милый, не пропускай, — укорил он младшенького стройного студента. Под его настойчивым взглядом студиус выпил лихо рюмку и зажевал бутербродиком. Старший тем временем ухитрился погладить педеля по толстой коленке. Тот сначала, оглушенный водкой, ничего не понял, а потом отодвинулся в сторону вместе со стулом.