Рассчитали ли вы свои силы, молодой человек, когда взялись за дело, требующее либо наследственных привилегий и власти, либо подтвержденного народом мандата на суд?
Экстрасенс чуть посерел, но апломба своего не потерял.
— Так ведь не то вы в основание кладете, уважаемый. Чушь — все то, что вы говорите, без знания и веры. Да, впрочем, откуда вам понять все это. А насчет ваших охранников… Что же, — спросил он с возмущением, — мне их обратно в прежнее разбойничье состояние приводить?
— Да нет, — улыбнулся Стефан Иванович. — Раз уж вы свидетелей преступления от смерти уберегли, да и подсудимым вашим не дали лишний грех на душу взять, сдается мне, что лучше им остаться у кришнаитов отмаливать грехи свои. Я у вас, может быть, и в долгу. Так что не стесняйтесь, заходите. Глядишь, и подлечите старика. А то сердце с вашими богами и злодеями вовсе никуда стало.
Экстрасенс-полицейский вышел. Тотчас сразу несколько человек попытались войти на прием, но директор всех одним мановением руки выгнал.
— Все про тебя знаю, — строго сказал он Луцию, усаживаясь поудобнее в старинное, принесенное из разбитого кабинета кресло. — В делах весьма паскудных замешан, чуть не убит своими же сотоварищами, шляешься без разрешения аж на другую сторону города, в учении, впрочем, усерден. И еще одно на тебя есть: малышек развращаешь, что уже никуда не приклеишь и ни на какие римские каникулы не спишешь, — тут, вспомнив о собственных, немалых уже годах, директор вздохнул не без чувства зависти, но продолжил с должной строгостью в голосе: — Сейчас ты на меня посмотрел, будто хочешь спросить: мол, каких малышек? Да ни сном ни духом не ведаю. Ан малышки есть. И неспроста эти малышки тобой интересуются и торчат с утра у ворот, из которых два часа назад только похоронная процессия вышла. Что же ты, никого не совращал, любовью не завлекал, не знакомился? Не иначе, только что ушедший магнетизер тут сработал. Да ты не вертись, все может еще поправится, если умен будешь. Главная для тебя надежда, что не имеешь ты, сынок, ни отца, ни матери в наличии. Поэтому с тобой легче мне изъясняться, чем с большинством маменькиных сынков, кои в наш лицей по великому блату проникли и ведут в нем себя, как в своей недвижимости, приобретенной за купеческие родительские рубли. Только идею нашу стержневую не только за рубли, но и за самые конвертируемые в мире марки или фунты не возьмешь. Не все в этом мире продажно, дорогой мой, и ты просто мне в этом поверь.
«Экой лисой стелется, — подумал несколько удивленный Луций, — надо быть настороже. Ведь неспроста он всю эту бодягу на меня выплескивает. Как бы мне со своей просьбой вставиться?»
— Стефан Иванович, — попросил он, дождавшись паузы. — Можно мне одну просьбу вам высказать? Жизнь моя от нее зависит.
— Жизнь твоя зависит не от нее, а от меня, — отмахнулся Стефан Иванович, — просьбу твою разберем в свое время. Ответь мне, в каком ты мнении о нашем старом демократе? Как он тебе?
— Самый мой любимый преподаватель, — без колебаний отвечал Луций, потому что знал о старинной дружбе между двумя педагогами, а кроме того Пузанский был ему вполне приятен.
— Это замечательно. А еще замечательнее то, что я для тебя приготовил большой сюрприз. Ты дальше Москвы бывал?
— Нет, — с грустью отозвался студент, — но у меня и просьба относительно поездки моей…