Луцию вдруг привиделась Лина, вылетающая из окна его кельи. Шлейф ее платья распушился и стал похож на хвост, а сама девочка превратилась в белоснежную птицу с меховым воротничком вокруг шейки — это из боа, в котором я ее видел, отметил про себя Луций, и золотым обручем на головке — а это на самом деле браслет, догадался юноша. Впрочем, он не долго предавался раздумьям. Сдерживаемая все занятия сила любви взметнула его из-за стола, и Луций взмыл вдогонку за девочкой.
Лина обернулась и призывно замахала то ли крыльями, то ли широкими рукавами платья. Луций радостным кличем ответил на зов. Они прижались друг к другу так, что казалось само дыхание стало общим, и так парили над зубцами кремлевской стены, куполами церквей и пели от счастья. Весь мир был перед ними, весь мир был подвластен им, они были всем миром. Ни богов больше не было, ни Эринии злой.
«Я тот легкий ветер, тот мягкий Зефир, — хотелось кричать Луцию, — который на облаке понесет тебя эфирным путем. Я тот соловей, чьи слезы радости будут вторить твоим слезам!»
Но, видно, не пришло еще время их любви, упорхнула от Луция птица, и он тяжело свалился на свое место прямо к словам:
— А те, что стремятся к серьезной ораторской манере, сбиваясь с пути, расплываются в туда-сюда колеблющейся, ничего не охватывающей бессодержательности…
Но и на этом не остановился мерзкий диктор и снова завел свое:
— Рядом с изящным имеется безвкусный стиль, проявляющийся в содержании, словарном составе, сотадеях с их изнеженностью, разбит-вольн-ых размерах:
Когда нечто великое излагается ничтож-без-жизнен-скуд-ными словами получается пошлая, вульгар-разговор-ная, сухая речь. Часто предметы, сами по севе красивые, кажутся неприятными вследствие выбора слов для их обозначения.
Как мы могли убедиться в нашем курсе: божественная сила речи наводит радость, отвращает печаль, потому что мощь заклинания, соприкасаясь с человеческой мыслью, обманом убеждает, очарованием переиначивает ее. Ритор своим красноречием ведет за собой слушателя, давая слабому аргументу перевес над сильным, разрушая старые нормы морали, этики, ставя на их место понятие уместности и соответствия политическому моменту. Эти правила античности, различнейшим образом комбинируемые, собственно и должны служить предметом подражания.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПРОЛОГ
Прихожане не сразу сообразили, как поступить с телом отца Климента. В конце концов решили положить в гроб и держать на улице на морозе сорок дней, дожидаясь возвращения души. Только горячая любовь к покинувшему их священнику помогла раздобыть доски и сколотить некое подобие ящика. Они отпели тело и присыпали гроб землей, дабы не привлекать излишнего внимания. Никаких специальных постов не выставлялось, но в любое время суток кто-нибудь постоянно дежурил у захоронений.
На сороковой день ящик внесли в церквушку и положили в придел. Немногие оставшиеся верными общине прихожане расселись вокруг трупа и принялись молиться Христу. Бурят молился Будде, а даосист Ван общался с Лао Цзы. Отец Климент совершенно не изменился, только зарос волосами и с щетиной на щеках лежал спокойно и благостно, как человек, отдыхающий после честно исполненного долга. Вокруг раскрытого ящика горели заранее заготовленные свечи, висели иконы, бурят притащил статуэтку Будды, а китаец картинку с изображением Лао Цзы верхом на черном быке. Танцовщица, которую обхаживал Ван, поднялась и запела псалом высоким чистым голосом.
Буддист, проявляя свою любовь к отцу Клименту, взял тело его за руку и так заговорил: