Пауза. Такая длинная, что я начинаю слышать собственное сердце. Оно колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.
— Не продаётся? — переспрашивает незнакомец мягко, почти ласково. От этой ласки мороз по коже, хотя в коридоре тепло, батареи топят как положено. — Интересный выбор слов.
— Он остаётся здесь.
— Здесь? — В голосе появляется усмешка. Тонкая, как лезвие. — Сергей Иванович, вы меня удивляете. Риттер — не просто лошадь. Это актив. Самый дорогой актив в вашей конюшне за последние три года. Двести двенадцать тысяч евро, счёт в UBS, Цюрих. Вы знаете, сколько нулей в этой сумме? Вы знаете, сколько таких активов проходит через европейские конюшни за год?
— Я знаю, — отец отвечает глухо.
— И вы хотите, чтобы этот актив просто стоял в деннике и жрал овёс? — Голос не меняется, но я чувствую — он улыбается. Той улыбкой, которая не касается глаз. — Чтобы ваша дочка гладила его по гриве и рассказывала секреты?
— Не смейте говорить о моей дочери.
— А что такое? — Теперь в голосе появляется интерес. Живой, хищный. — Девочка, кажется, очень привязана к жеребцу. Глеб говорит, спит в конюшне. Разговаривает с ним. Даже имя дала — Риттер. Хотя какое там имя, это кличка, ей-богу. Как трогательно.
— Я сказал — не смейте.
— Хорошо-хорошо. — Миролюбивый тон, от которого ещё страшнее. — Вернёмся к делу. Риттер уходит. Завтра вечером. Коневоз будет в восемь.
— Завтра?! — Голос отца срывается. Я никогда не слышала, чтобы он срывался. Никогда. — Мы договаривались на следующую неделю. У нас была договорённость. Вы обещали.
— Обещания, Сергей Иванович, — голос становится тише, но от этого ещё чётче, — это то, что дают, когда не могут дать ничего другого. А мы можем дать много чего. Например, деньги. Которые вы брали. Которые вы тратили. Которые вы до сих пор нам должны не только по договору, но и по совести.
— Я верну.
— Что?
— Я верну всё. — Отец говорит громче. — До копейки. Продам землю, дом, всё продам. Но Риттер останется.
Тишина. Длинная, вязкая, как смола. Я слышу, как скрипит половица — незнакомец, наверное, переступил с ноги на ногу. Слышу, как потрескивают угли в камине. Слышу, как стучит моё сердце — кажется, его слышно за километр.
Потом смех. Короткий, без единой нотки веселья. Сухой треск, будто ветку сломали.
— Сергей Иванович, — говорит он, и голос его теперь другой — в нём появляется то, чего не было раньше. Сталь. Холодная, острая, настоящая. — Вы, кажется, забыли, с кем разговариваете. Давайте я напомню.
Шаги. Медленные. Скрип половиц — раз, два, три. Он останавливается прямо напротив стола.
— Три года назад вы были по уши в долгах. Кредит под залог земли, помните? Два миллиона, если быть точным. Проценты скакали, банки грозили отобрать всё. Ваша драгоценная жена уже собирала чемоданы. Ваша старшая дочь только что похоронила мужа и не выходила из комнаты. Средняя копалась в документах, пытаясь понять, как спасти семью. А младшая… младшей было шестнадцать, и она понятия не имела, что через год её любимую конюшню могут пустить с молотка.
— Замолчи.
— И тут появились мы. Мы дали вам деньги. Много денег. Мы спасли вашу конюшню, вашу репутацию, ваш брак, ваших дочерей от позора. А знаете, зачем?
Молчание. Я слышу, как отец дышит — тяжело, с хрипом.
— Затем, что вы нам были нужны. Чистый владелец, старая фамилия, никаких связей с криминалом. Идеальная ширма. Вы думаете, нам нужны ваши лошади? — Голос поднимается, впервые за весь разговор — не крик, но близко. — Нам нужна ваша фамилия на документах. Ваша подпись. Ваше имя в реестре. А лошади — это просто способ. Способ перевозить то, что нельзя перевозить иначе. Способ хранить то, что нельзя хранить в банках. Способ делать деньги из воздуха. Вы думаете, Риттер кому-то нужен как лошадь? Его купили, потому что он — контейнер. Красивый, породистый, с безупречными документами. В нём уже сидит то, что поедет в Гамбург. Пять килограммов того, что стоит дороже всей вашей конюшни вместе взятой.
Я зажимаю рот рукой. Пять кило. Те самые. Из разговора Глеба.
— Я не знал, — голос отца севший, хриплый.
— А вы и не должны были знать. — Голос незнакомца снова спокойный. — Ваше дело — подписывать. Не спрашивать. Не знать. Чем меньше знаешь — тем крепче спишь. Или вы не спали эти три года?
— Не спал.
— И правильно. Совесть — штука дорогая. Но сейчас не о совести. Сейчас о деле. Завтра в восемь Риттер уезжает. Это решено на уровне, с которым я даже не спорю. Мне сверху спустили приказ. Если жеребец не уйдёт — у меня будут проблемы. А если у меня будут проблемы, Сергей Иванович, я очень злой человек. Я прихожу и начинаю их решать. Самым прямым способом.
— Не смейте угрожать моей семье.
— Я не угрожаю. Я предупреждаю. — Голос мягкий, почти ласковый. — Ваша семья — это ваша проблема. Моя семья — это люди, которым я должен доставить груз. И они не любят, когда груз не доставляют. Они начинают задавать вопросы. А когда они задают вопросы, страдают все. Я видел, как это бывает. Не хочу, чтобы вы видели.
— Что вам от меня нужно?
— Чтобы вы сидели тихо. Чтобы ваша дочь сидела тихо. Чтобы никто не лез в конюшню ночью, не задавал вопросов, не копался в документах. — Пауза. — Кстати, о документах. Ваша средняя, адвокат, очень активна в последнее время. Сделайте так, чтобы она успокоилась.
— Я не могу ей приказывать.
— Можете. Вы отец. — Шаги. — И ещё. Если ваша младшая снова появится в конюшне ночью, мы не будем разбираться, кто она. Глеб получил инструкции. Просто к сведению.
У меня холодеют пальцы. Ключ в кармане становится ледяным.
— Вы не посмеете.
— Не посмеем? — В голосе металл звенит. — Мы уже три года делаем то, что вы не смеете. Мы возим грузы, которые вы не хотите видеть. Мы платим людям, которых вы боитесь. И ваша дочь жива только потому, что я пока считаю вас полезным партнёром. Но моё терпение не бесконечно, Сергей Иванович. Оно вообще не про бесконечность.
Удар. Что-то тяжёлое падает на пол. Чернильница — я узнаю звук, она хрустальная, тяжёлая, мать дарила её отцу на годовщину.
— Выметайся, — голос отца хриплый, рваный, страшный. — Немедленно!
— С удовольствием. — Голос незнакомца спокоен, будто ничего не случилось. — Но запомните: завтра в восемь вечера. Риттер должен быть готов. Если возникнут проблемы — мы решим их без вас. И без вашей дочери.
Шаги к двери.
Я отскакиваю от косяка. Вжимаюсь в стену, вдавливаю себя в тяжёлую портьеру, которая висит рядом. Ткань пахнет пылью и лавандой — мать считает, что это отпугивает моль. Отпугивает ли это смерть — она не думала.
Дверь открывается.
Он выходит. Тот самый. Из конюшни. С жёстким лицом.
Вблизи он страшнее, чем в полумраке конюшни, чем я запомнила. Лет пятьдесят, седина на висках, но лицо гладкое, без морщин — или ботокс, или просто порода такая, у людей-волков не бывает морщин. Глаза светлые, почти прозрачные, как у полярного зверя. В них ничего нет — ни злости, ни интереса, ни жизни. Только холод.
Пиджак тёмно-синий, дорогой, сидит идеально. Рубашка белоснежная, запонки блестят — золото, скромное, но настоящее. Часы на запястье — тяжёлые, с кожаным ремешком, не крикливые. Такие часы носят люди, которым не надо ничего доказывать. Которые уже всё доказали. Кому — неважно.
Он поворачивает голову. Смотрит прямо на меня.
Я перестаю дышать.
Он смотрит секунду. Две. Три. Я чувствую, как его взгляд ощупывает меня — волосы, лицо, толстовку, руки в карманах. Оценивает. Взвешивает. Решает.
Потом угол его губ чуть приподнимается. Не улыбка — так, намёк на неё. Будто он видит таракана на стене и решает, давить или не давить. Пока не давить. Пока интересно.
— Добрый вечер, Агата Сергеевна, — говорит он. Голос ровный, вежливый, будто мы встретились на светском рауте. — Поздняя прогулка?
Я молчу. Язык присох к нёбу. Горло сжалось так, что не выдавить ни звука.
Он ждёт. Секунду. Две. Потом кивает — сам себе, будто получил подтверждение какой-то мысли. Будто я ответила, хотя рта не открыла.
— Спокойной ночи, — говорит он. И идёт по коридору.