Шаги тонут в ковровой дорожке. Красный шёлк, восточный узор, настоящий — пожирает звуки, как зверь. Через секунду его поглощает темнота. Только запах остаётся — дорогой парфюм, древесный, с ноткой табака. И ещё что-то неуловимое, чужое. Металл? Кровь? Порох? Я не знаю.
Стою, вцепившись в портьеру. Пальцы дрожат так, что ткань ходит ходуном. Лаванда лезет в нос, смешивается с тем чужим запахом.
Из кабинета доносится звук. Глухой удар. Потом ещё один. Будто что-то тяжёлое падает. Или кто-то бьёт кулаком по столу.
Я отлепляюсь от стены. Ноги не слушаются, но я иду. Подхожу к двери. Толкаю её — она приоткрыта, львиная голова смотрит пустыми глазами.
Заглядываю.
Отец стоит у стола. Руки вцепились в край столешницы так, что костяшки побелели — белее бумаги, белее смерти. Голова опущена, плечи ходят ходуном, будто его трясёт. Перед ним — опрокинутая чернильница. Хрустальная, тяжёлая. Чёрная лужа растекается по столу, заливает бумаги, капает на пол, впитывается в ковёр, который мать выбирала под цвет стен три года назад.
Чернила пахнут остро, химически, въедливо. Или это не чернила? Или это сам кабинет пропитался страхом за эти три года и теперь сочится им наружу?
— Папа, — говорю я.
Голос тихий, чужой. Я не узнаю его.
Он вздрагивает. Резко оборачивается. Глаза красные, дикие, они бегают по моему лицу — узнаёт, не узнаёт, кто это, своя, чужая, опасность? Потом фокус возвращается. Он видит меня.
Лицо белое. Под глазами синие тени — когда он успел так состариться? Месяц назад был обычный отец, чуть усталый, чуть отстранённый, но живой. Сейчас передо мной сидит старик. Сломанный старик, который только что разбил свою хрустальную чернильницу и смотрит на меня так, будто я пришла его добивать.
— Ты слышала? — спрашивает он. Голос севший, хриплый, будто он час кричал. Или плакал. Или молился.
Я киваю. Не могу говорить. Если открою рот — разревусь. А я не хочу реветь. Я хочу понять.
Он смотрит на меня. Долго. Очень долго. Потом медленно опускается в кресло. Не садится — падает. Как будто ноги отказали. Как будто он держался только на злости.
— Закрой дверь, — говорит он тихо.
Я закрываю. Прислоняюсь спиной к двери. Чувствую львиную голову под лопаткой — медную, холодную, равнодушную.
— Кто это? — спрашиваю я.
— Садись.
— Я лучше постою.
— Агата. — Он поднимает глаза. В них что-то такое, от чего ноги сами несут меня к креслу. Я сажусь. Напротив него. В то самое кресло, где сидела ребёнком, когда он рассказывал мне про лошадей. Тогда кресло казалось огромным, я в нём тонула. Теперь я едва в нём помещаюсь, но чувствую себя маленькой, как в пять лет.
— Кто это? — повторяю я.
Он трёт лицо ладонями. Долго, сильно, будто пытается стереть что-то. Потом убирает руки. Смотрит на меня.
— Его зовут Марк, — говорит он тихо. — Он просто человек, который приходит и говорит. Передаёт указания сверху.
— Откуда сверху?
Молчание. Длинное, тягучее, как та чернильная лужа на столе. Отец смотрит в камин. Огонь почти погас, только угли тлеют, красные, как глаза у того волка. Как глаза у Марка. Тоже красные? Нет, у того светлые. Прозрачные. Страшные.
— Я не знаю, — говорит он наконец. — Честно. Я не хотел знать. Когда всё началось, Глеб сказал: «Не спрашивай лишнего, подписывай, что дают, и живи спокойно». Я так и делал. Три года.
— Три года, — повторяю я. Голос не мой, чужой, тонкий. — Ты три года с ними работал.
— Не работал. Подписывал. — Он смотрит на меня. — Ты думаешь, есть разница?
Я молчу.
— Я сам знаю, что нет. — Он отворачивается к камину. — Я думал об этом каждую ночь. Каждую ночь, когда не мог уснуть, я думал: ты плохой человек, Сергей Лерский. Ты продал всё, чему учил детей. Ты учил их не врать — а сам врёшь каждый день. Ты учил их не брать чужого — а сам берёшь эти деньги, хотя знаешь, откуда они. Ты учил их отвечать за поступки — а сам прячешься за спиной Глеба и делаешь вид, что ничего не знаешь.