— Зачем ты это делал?
— А что мне было делать? — Он вдруг поворачивается ко мне, и в глазах у него вспышка — не злости, отчаяния. Настоящего, чёрного, как та лужа. — Потерять всё? Дом, землю, конюшню? Оставить вас с сёстрами без ничего? Мать бы не простила. Она бы ушла. Навсегда. Ты знаешь, каково это — остаться одному в пятьдесят лет? Когда дети почти выросли, жена ушла, работы нет, денег нет, имени нет?
— Лучше быть честным и бедным, — говорю я. Громче, чем хотела.
— Честным и бедным, — повторяет он. — Ты правда так думаешь? А если бы мы стали бедными, Риттера бы у тебя не было. Вообще ничего бы не было. Ни лошадей, ни школы, ни этого дома. Мы бы жили в трёхкомнатной квартире где-нибудь в спальном районе, ты бы ходила на обычную работу, а по выходным — в парк с мороженым. Елена бы так и сидела в своей комнате, потому что на психолога денег нет. Полина бы не стала адвокатом — платное образование, сама знаешь. Мать бы работала кассиром в супермаркете, представляешь? Виктория Лерская — с кассовым аппаратом?
— Я хочу, чтобы мне не было стыдно.
Он смотрит на меня. Долго. Потом отводит глаза.
— Стыд, — говорит он тихо. — Ты знаешь, что такое стыд на самом деле? Это когда твоя дочь не может смотреть тебе в глаза. Вот это стыд. А то, что я чувствую каждую ночь, — это уже за гранью. Это как жить с открытой раной. Которая не заживает. Которая гноится. Которая пахнет так, что самому тошно.
Я молчу. В камине стреляет уголёк. За окном ухает сова — низко, протяжно, будто плачет. Или смеётся.
— Я пытался выйти, — продолжает он. — Год назад. Сказал Глебу, что хватит, что мы достаточно заработали, можно завязывать. Он посмеялся. Сказал: «Сергей Иванович, из этого бизнеса не выходят. Из него выносят».