— Выносят?
— Ногами вперёд. — Он смотрит на меня. В упор. — Ты понимаешь, да? Я в ловушке. Мы все в ловушке. Конюшня, дом, семья — всё завязано на этих людях. Если я попытаюсь выйти — они уберут меня. И вас заодно. Чтобы не болтали.
— Ты поэтому не сказал Полине?
— А что бы я ей сказал? — В голосе горечь. — «Дочка, не копай, нас убьют»? Она бы не послушала. Она упрямая, вся в меня. Стала бы копать глубже. И докопалась бы.
— Она докопалась.
— Знаю. — Он трёт переносицу. — Я надеялся, что она остановится, когда найдёт достаточно, чтобы понять опасность. Но она не остановилась. Она пошла дальше. И втянула тебя.
— Она не втягивала. Я сама пришла. После той ночи.
— Какой ночи?
Я рассказываю. Коротко, сбивчиво, слова путаются, но я выдавливаю из себя. Про ту ночь, когда не спалось. Про то, как пошла к Риттеру. Про свет в конюшне. Про Глеба, Семёна, того человека с жёстким лицом. Про ящики. Про слова: «В седле пять кило. Завтра уходит в Гамбург».
Отец слушает молча. Лицо каменеет с каждым моим словом. Когда я заканчиваю, он долго молчит. Потом спрашивает:
— Ты видела ящики?
— Да.
— И Глеб тебя не заметил?
— Риттер меня выдал бы, если б захотел. — Я сглатываю. Ком в горле размером с кулак. — Он смотрел на меня. И молчал. Знал, что я там, и молчал.
Отец смотрит на меня странно. Будто видит впервые. Будто я не дочь, а кто-то чужой, удивительный.
— Риттер, — говорит он. — Твой жеребец.
— Да.
— Он умнее, чем мы думаем.
— Он просто любит меня.
Отец кивает. Медленно. Будто соглашается с чем-то, что давно знал, но не решался признать.
— Эти ящики, — говорит он. — Ты не знаешь, что в них?
— Нет. Они были закрыты.
— И не открывай. Никогда. Если увидишь, что в них — тебя придётся убрать. Не потому что они злые. А потому что ты будешь знать то, что не должна.
У меня внутри всё холодеет. Пальцы на ключе леденеют.
— Ты знаешь?
— Догадываюсь. — Он отводит взгляд. — Но предпочитаю не высовываться. Так безопаснее.
— Для кого?
— Для всех. — Он встаёт, подходит к окну. Стоит спиной, смотрит в темноту. За стеклом — ничего, только чёрный парк и где-то далеко огонёк конюшни. Риттер там. Спит? Не спит? Чувствует, что решается его судьба? — Эти люди, Агата… они не бандиты с большой дороги. Они серьёзные. У них связи по всей Европе. Они могут всё. Купить, продать, убрать. Им ничего не стоит убрать одну любопытную девочку. Даже не заметят.
— Ты меня пугаешь.
— Я пытаюсь тебя спасти. — Он оборачивается. — Завтра вечером приедет коневоз. Риттер уедет в Гамбург. Это решено. Я не могу это остановить.
— Ты можешь! — Я вскакиваю. Кресло отъезжает, скрипит по паркету. — Ты же сказал тому… Марку… что вернёшь деньги! Я слышала!
— Я сказал. — Он смотрит на меня устало. Так смотрят на детей, которые не понимают очевидного. — Но это ничего не меняет. Деньги — не главное. Главное — что Риттер уже в системе. Документы ушли, таможня подмазана, ветконтроль подмазан, покупатель ждёт. Это не просто продажа, Агата. Это часть большой схемы. Если он не уйдёт, у них будут проблемы. А проблемы они решают просто — убирают тех, кто их создал.
— То есть ты сдашься?
— Я выбираю жизнь. — Он подходит ко мне, берёт за плечи. Пальцы тёплые. — Твою жизнь. Жизнь твоих сестёр. Матери. Мою. Риттер — лошадь. Красивая, умная, любимая. Но лошадь. А вы — мои дети.
Я вырываюсь.
— Не смей так говорить! Он не просто лошадь! Он…
— Я знаю. — Голос отца твёрдый, жёсткий — таким он говорит, когда решено окончательно и обсуждению не подлежит. — Я знаю, что он для тебя значит. Я видел, какая ты с ним. Какой он с тобой. Я не слепой. Но я не могу рисковать тобой ради лошади. Даже ради этой.
— Ты не понимаешь.
— Понимаю. — Он сжимает мои плечи. Сильнее, чем надо. — Лучше, чем ты думаешь. Я тоже кого-то любил. Лошадей. Этот дом. Твою мать, когда она ещё улыбалась. И я всё это теряю по кускам. Но вы, дети, — единственное, что у меня осталось по-настоящему. И я не отдам вас ни за какие деньги.
— Риттер — это я. — Голос срывается. — Понимаешь? Это часть меня. Если его заберут — меня тоже заберут. Не убьют, но заберут. Я останусь, но буду пустая.
Он смотрит на меня. Долго. В глазах что-то мелькает — боль? узнавание? Тоска по тому, что он тоже когда-то чувствовал?
— Я знаю, — говорит он тихо. — Я знаю это чувство. Когда забирают то, что ты любишь. И ты остаёшься пустой. Я живу с этим три года.
— Тогда почему ты позволяешь им забрать моё?
— Потому что если я не позволю, они заберут тебя.
Мы стоим друг напротив друга. Между нами — метры, годы, ложь, любовь, страх. И чернильная лужа на столе, которая уже начала засыхать.
— Я не хочу так жить, — шепчу я.
— Я знаю. — Он гладит меня по голове. Как в детстве. — Я тоже не хочу. Но выбора нет.
— Выбор есть всегда.
— Не в этот раз.
Я отступаю к двери. Он делает шаг ко мне.
— Стой на месте.
Он останавливается.
— Я не хочу тебя видеть, — говорю я. Голос дрожит, но я стараюсь, чтобы он звучал твёрдо. — Не сегодня. Не завтра. Никогда.
— Агата, послушай…
— Я всё услышала. Ты сделал свой выбор. Теперь пришло время выбирать мне.