Я смотрю на записку в её руках. На последние строчки. «Ключ у меня. Я забрал его, пока ты спала».
— Он взял, — шепчу я. — Отец взял ключ пока я спала.
Полина молчит. Смотрит на меня. Потом на лист. Потом в окно.
За окном — серый рассвет. Хмурое утро, низкие облака, верхушки деревьев качаются на ветру. Где-то там, в конюшне, просыпается Риттер. Чувствует, что день особенный. Что сегодня решается его судьба.
И я не знаю, успею ли до вечера придумать, как его спасти.
Без ключа. Без плана. Без отца, который обещал, но уехал с тем человеком со светлыми глазами.
— Что будем делать? — спрашивает Полина тихо.
Я смотрю на неё. На её испуганное лицо, на халат наизнанку, на руки, которые дрожат.
— Не знаю, — отвечаю я. — Но просто сидеть и ждать я не буду.
Я встаю с кровати. Подхожу к окну. Смотрю на конюшню.
Там горит свет. Глеб уже работает. Готовит Риттера к отъезду? Или просто чистит денники, делая вид, что ничего не происходит?
Я сжимаю кулаки.
— Оденься, — говорю Полине. — Пойдём в конюшню.
— Зачем?
Я оборачиваюсь. — Если они думают, что я сдамся, значит они не знают Агату Лерскую.
Полина смотрит на меня. Потом кивает.
— Идём.
Мы выходим из комнаты.
В коридоре тихо. Мать ещё спит — или делает вид. Елена с Никой тоже. Весь дом спит, не зная, что сегодня последний день, когда Риттер ещё здесь.
А я иду в конюшню. Без ключа. Без плана. Без отца. Но с Риттером в сердце.
А это, кажется, самое главное.
Глава 4: Пять минут темноты.
Из этого дерьма живыми не вылезают. Только ногами вперёд.
5:47 - конюшня.
Мы идём по мокрой траве. Осеннее утро серое, холодное, как металл. Полина молчит. Я тоже. Что тут говорить — отец уехал с волком. Ключ у него, у нас пустые руки.
— Ты уверена, что он поехал добровольно? — спрашивает Полина, когда мы подходим к конюшне.
— А какая разница? — отвечаю я. — Добровольно или нет, результата это не меняет.
Я толкаю дверь. Конюшня встречает нас привычным — теплом, запахом сена, лошадей, кожи. Дядя Миша чистит стойло дальней кобылы, кивает нам, но не здоровается. У него сегодня тоже настроение так себе. Риттер в деннике. Стоит, положив голову на дверцу. Уши насторожены, ноздри раздуваются — он уже знает, что я расстроена. Но не фыркает, не трётся мордой. Только смотрит.
— Здравствуй, мальчик, — шепчу я, заходя в денник. — Здравствуй. Он выдыхает мне в ладонь. Тёплый, живой. Мой.
— Что будем делать? — Полина стоит у входа, скрестив руки. Она уже переоделась в джинсы и свитер — непривычно, я не помню, когда видела её не в костюме. — Если до вечера не придумаем план, его увезут. Отца нет. Ключа нет.
— Я знаю, — говорю я. Глажу Риттера по шее. Под пальцами — знакомое тепло, биение жизни. — Я знаю.
Мы молчим. Тишину нарушает только чавканье Риттера — он тычется мордой в мою толстовку, ищет яблоко, которое я забыла дома.
И тут открывается дверь. Глеб выходит из подсобки. Я не слышала, как он вошёл — наверное, был там с самого утра. В руках замызганный термос, на который он нацепил изоленту, потому что крышка треснула ещё летом. Глаза красные, невыспавшиеся, под ними мешки — будто он не спал не одну ночь, а все три года, что врал нам в лицо.
Он выглядит старым, — думаю я. — Когда он успел состариться?
— Агата, — голос сиплый, с хрипотцой. — Пойдём, перетрём.
— Я никуда не пойду, — говорю я. — Говори здесь. Полина своя.
Глеб смотрит на неё. Потом на меня. Потом сплёвывает на опилки — прямо себе под ноги, ничего не стесняясь.
— Как хочешь.
Он ставит термос на бочку. Идёт к деннику Риттера, останавливается в трёх шагах. Дальше не подходит — знает, что жеребец может и копытом зарядить. У Риттера уши торчком, ноздри раздуваются. Он не ржёт, не копает землю копытом, но я вижу — не доверяет.