И правильно, — думаю я. — Ему никто не должен доверять.
— Ты в курсе про восемь часов? — Глеб не спрашивает. Утверждает. Как на тренировке, когда видит, что я не дотягиваю темп. — Вечером коневоз.
— В курсе. — Голос ровнее, чем я ожидала. Держись. Не показывай слабину. — И в курсе, что ты там был. Три ночи назад. С ящиками. И с тем типом, которого зовут Марк.
Глеб не отводит взгляд. Не мнётся. Только сжимает челюсть так, что желваки выступили.
— Был. — Он трёт лицо ладонью, проводит пятерней по седой щетине. — И сегодня буду. Я гружу твоего жеребца.
Полина делает шаг вперёд. Я чувствую — она закипает. Она сейчас начнёт читать ему статьи, а мне нужно, чтобы он говорил. Не законы — правду.
— Ты соучастник, Глеб. — Голос режущий, адвокатский. — Контрабанда, сокрытие доходов, уход от налогов, возможно...наркотики. До пяти лет. Плюс штрафы.
— Слышал. — Он даже не смотрит на неё. — Ты мне лучше срок назови, Полина Сергеевна. Не за статьи — за то, что я живой из этого дерьма вылезу. Скажешь? Нет. Потому что не знаешь. А я знаю.
Он прав, — думаю я. — Мы не знаем. Мы вообще ничего не знаем про всё это.
— Тогда зачем? — Мой голос срывается, но я не собираюсь плакать. Не перед ним. — Ты сажал меня в седло в пять лет. Ты учил, что лошадь не обманывают. Что они чувствуют ложь.
— Что я тебе говорил, Агата? — Он вдруг повышает голос. Не на меня — в пустоту, в потолок.— Что нельзя бить лошадь по голове? Нельзя. Что нельзя дёргать за повод? Нельзя. Что нельзя врать? — Он усмехается, криво, гадко. — Это я врал. Всё остальное — правда. С тобой. С ним. — Он кивает на Риттера. — А с ними — другой разговор. Ты поняла?
— Не поняла. — Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Объясни.
Глеб смотрит на меня. Долго. Потом оглядывается — нет ли кого в проходе. Дядя Миша ушёл к дальним стойлам, не слышит. Полина застыла за моей спиной. Риттер замер, только уши ходят туда-сюда — ловит каждый звук.
— Объясню, — говорит Глеб тише. — Только запомни: после этого разговора ты не моя ученица. Ты — соучастница. Если кто-то узнает — тебя уберут. Не посадят, не оштрафуют. Уберут. Как щенка. Поняла?
Я киваю. Горло пересохло, язык не ворочается.
— Я сказал — поняла? — рявкает он. Как на тренировке, когда я проскакиваю барьер или расслабляю спину.
— Поняла, — выдавливаю я.
— Хорошо.
Он садится на перевёрнутое корыто — то, в котором раньше мешали отруби. Руки на коленях, пальцы толстые, в мозолях, некоторые ногти чёрные — прибило когда-то копытом или дверью. Он смотрит в пол. Говорит глухо, будто слова из него выковыривают крючком. — Три года назад твой отец был по уши в дерьме. Кредиты, проценты, банки. Мать твоя собиралась валить. Елена мужика схоронила и из комнаты не вылезала. Ты мелкая была, в школе училась. А твой отец... он не умеет зарабатывать, Агата. Он умеет тратить. Красиво. С размахом.
Я знаю, — думаю я. — Я всегда знала, просто не хотела видеть.
— Пришёл ко мне. Сказал: «Глеб, выручай. Люди есть, деньги нужны». Я сказал: «Есть люди, Сергей Иванович. Но если влезешь — не вылезешь». Он сказал: «Я только на год. Потом расплачусь». — Глеб поднимает голову. — Расплатился? Нет. Влез по уши. И меня затащил.
— Ты сам влез, — говорю я. — Тебя никто не тянул.
— Не тянул, — соглашается он. — Но выбора не было. Когда Марк пришёл сюда в первый раз, он посмотрел на меня так же, как вчера на тебя в коридоре. — Глеб щурится, и я вижу — он знает. Всё знает. — Ты думала, я не видел? Я всё вижу, Агата. Я спать перестал три года назад. Как увидел его — так и не сплю.
— Что в ящиках?
Он смотрит на меня долго. Так смотрят на приговорённых, когда уже всё решено, но жалко.
— Не спрашивай, — говорит он глухо. — Не надо тебе этого знать. Не для того я тебя в седло сажал, чтобы ты потом под наркотой лежала.
Наркота. Я знала. Я чувствовала. Но услышать это вслух...
— Я ничего не сказал. — Он поднимает палец. Лицо становится жёстким, злым. — Ты ничего от меня не слышала. Про ящики — молчок. Потому что если скажу — тебя убьют. Меня убьют. И Полину твою прикопают рядом. Дошло?
— Дошло, — шепчу я.
Он встаёт. Корыто скрипит.
— Я тебе ключ дал. Второй. Запасной. Твой отец тот забрал — успокойся, он не предатель, он дурак. Думал, если ключ спрячет, ты не полезешь. Не знает он тебя.