Отец думал, что защищает меня. Но лишил последнего шанса.
— Откуда он у тебя?
— А я сам сделал. — Глеб усмехается. — Пять лет назад. Ещё до всего. Думал, если лошадь загорится или ещё что — выведу через задние ворота. А пригодилось для другого.
Он достаёт из кармана куртки. Чугун, ржавчина, бородка. Тяжёлый, холодный. Кладёт мне на ладонь. Пальцы у него горячие, грубые, пахнут машинным маслом и табаком.
Это ключ. Не от дома, не от машины. От свободы. От выбора. От жизни.
— Слушай сюда, — голос тихий, но каждый звук как удар хлыста. — В шесть вечера я отключу свет в правом крыле. На пять минут. Этого хватит, чтобы вывести Риттера через боковой проход. Без паники, без криков, без уговоров. Работаешь быстро, молча. Как на пожарных учениях. Ясно?
— Ясно.
— За воротами — овраг. Через него не ломишься, конь ноги переломает. Идёшь по краю, метров двести, там будет старая дорога. Проселочная, вся в колдобинах, но Риттер пройдёт. Через полкилометра — машина. Моя. Жёлтый «УАЗ», старый, дырявый. За рулём — дядя Миша.
— Дядя Миша? — Полина подаётся вперёд. — Он тоже...
— Он ничего не знает, — отрезает Глеб. — Я ему сказал: «Сгоняй в город за запчастями, обратно к шести будь». Он поедет, потому что я ему пять лет как отец родной. А в машине буду я.
— А если проверят?
— Не проверят. У них смена в шесть. Первая уходит, вторая ещё не подошла. Марк считает, что его люди — профессионалы. А профессионалы в шесть вечера думают о жратве, а не о воротах. — Глеб усмехается, но в глазах ничего, кроме усталости. — Я их три года кормил. Знаю, о чём они думают.
— Ты рискуешь, — говорю я.Это констатация факта, от которой внутри всё холодеет.
— Я уже рискнул, когда с тобой заговорил, — рявкает он. — Хватит соплей. Дело делай.
Он поворачивается к Полине.
— Вы, Полина Сергеевна, звоните своему гамбургскому адвокату. Но не с домашнего телефона и не с мобильного. С симки, которую купите в переходе за наличку. И скажите ему, чтобы язык за зубами держал. У Марка везде уши. Даже там, где не должно быть.
Полина кивает. Лицо белое, губы сжаты. Она боится. Мы все боимся.
— А ты, — Глеб снова смотрит на меня, — работай сегодня как обычно. Чисти, седлай, гоняй по манежу. Будь спокойна. Потому что если кто-то заподозрит — мы все трупы. Я, ты, она, жеребец твой. Все.
Он разворачивается и идёт в подсобку. На пороге останавливается.
— И ещё. — Говорит, не оборачиваясь. — Если всё пойдёт не по плану — не геройствуй. Бросай коня и вали. Живая пригодишься. Мёртвая — никому не нужна.
Дверь хлопает.
Я смотрю на ключ в руке. Чугунный. Тяжёлый. От него пахнет ржавчиной и чужими руками.
— Ты ему веришь? — шепчет Полина.
Я поднимаю голову. Риттер смотрит на меня из денника. В его глазах — ни страха, ни сомнения. Только доверие.
— Не знаю, — отвечаю я. — Но выбора нет.
***
12:30 — Манеж.
До шести оставалось пять с половиной часов, когда я вывела Риттера в манеж.
Он шёл как обычно. Шаг — рысь — галоп. Но я чувствовала под собой не его тело — своё напряжение. Каждый удар копыт отдавался в позвоночнике, как взбесившийся метроном.
Шесть шагов. Пять. Четыре.
Мать сидела на трибуне. В идеальном пальто, с идеальной укладкой. Смотрела на нас без улыбки. Я делала вид, что не замечаю.
Вадим Петрович орал с бровки:
— Рысь короче! Собери его! Он у тебя как сопля болтается!
Я собирала. Риттер слушался. Мы прыгали систему — две жерди, три темпа между. Он брал чисто, без ошибок.
Хороший мальчик. Самый лучший. Ты даже не знаешь, что сегодня всё решится.
— Запомни это чувство! — орёт Вадим Петрович. — Идеальный темп!
Я не чувствовала ничего, кроме счёта.
Пять шагов. Четыре. Три.
***
В три зашёл Глеб. Взял Риттера на корду — погонять без седла, размять спину. Я стояла у бортика, смотрела. Он не подошёл. Не сказал ни слова. Только один раз, когда Вадим Петрович отвернулся, кивнул. Коротко, резко. Как на тренировке, когда всё сделано правильно.
Он готов. Мы готовы. Осталось только дождаться.
***
16:00 — Денник Риттера.
В четыре я повела Риттера в денник. Напоила. Дала овса. Он жевал, поглядывая на меня. Я гладила его по шее и считала про себя:
— Осталось два часа..
В конюшню зашла Полина. — Я ненадолго, — сказала она. — Мне нужно...
— Знаю, — перебила я. — Иди. Я справлюсь.
Она посмотрела на меня. Хотела что-то сказать — не сказала. Обняла. Коротко, крепко. Пахнет от неё кофе и бумагой и ещё чем-то родным, домашним, что осталось с детства.
— Береги себя, — шепнула она. — И Риттера.
— И ты себя , — ответила я.
Она ушла.