***
17:00 — Тот же час. Парк.
Полина идёт через парк, не оглядываясь.
Ноги вязнут в мокрой траве — кроссовки промокли за первую минуту, но она не чувствует холода. В ушах всё ещё стоит голос Глеба: «У Марка везде уши. Даже там, где не должно быть». Полина сворачивает с дорожки, ныряет между старыми липами. Здесь, в глубине парка, есть скамейка, которую никто не помнит, кроме неё. В детстве она сидела здесь с книжкой, когда мать в очередной раз устраивала скандал. Теперь скамейка почти сгнила, мокрая, скользкая от мха. Достаёт телефон. Не тот, с позолоченным чехлом, который мать подарила на день рождения. Другой. Маленький, в чёрном силиконовом корпусе, купленный в подземном переходе за пять тысяч. Без симки. Без приложений. Без всего, что может выдать. Она вставляет симку. Пластиковая, дешёвая, без маркировки — такие продают на заправках и в ларьках у метро. Ждёт, пока телефон поймает сеть. Две минуты. Не больше. Пальцы мёрзнут. Она набирает номер по памяти — тот, который не записан ни в одном контакте. Номер, который она выучила три месяца назад, когда начала копать. Гудки. Длинные, тяжёлые. Раз. Два. Три.
— Ja, bitte? — Голос на том конце спокойный, немецкий с хрипотцой. Пожилой мужчина, который не привык, чтобы ему звонили на этот номер.
— Фрау Ветрова? — переспрашивает он по-русски, с акцентом. — Полина?
— Да, — говорит она тихо. — Слушайте меня внимательно. У меня нет времени.
— Я слушаю.
Она закрывает глаза. Перед глазами — Агата. Стоит у денника, гладит Риттера по шее, шепчет что-то. Не знает, что её сестра сейчас разговаривает с человеком, от которого зависит, останется ли она жива.
— Риттер уходит сегодня вечером. В восемь. Коневоз в Гамбург.
— Das ist... — он запинается, подбирает русское слово. — Это намного раньше. Мы думали, на следующей неделе.
— Передумали. Марк приезжал ночью. Отец уехал с ним. Может, вернётся, может, нет.
Пауза. В трубке шуршит — он прикрыл микрофон рукой, кому-то что-то сказал. Наверное, помощнику. Или охраннику. У таких людей всегда есть помощники.
— Вы знаете, где будет разгрузка? — спрашивает он.
— Нет. Но знаю, кто водитель. Человек Глеба. Марк не доверяет своим? Не знаю. Водителя зовут Семён. Он уже возил лошадей отсюда раньше.
— Семён, — повторяет он. — Фамилия?
— Не знаю. Он приезжает, забирает, уезжает. Глеб с ним работает.
— Я проверю. — Коротко, деловито. — Что ещё?
Полина сжимает телефон. Что ещё? Всё. Ничего. Я не знаю, что ещё.
— Мы планируем побег. Агата выведет Риттера через запасные ворота в шесть. Глеб помогает. Если всё получится, лошадь нужно спрятать. В Германии. У вас есть место?
Молчание. Долгое, как вся её жизнь, которая была до сегодняшнего дня.
— Есть, — говорит он наконец. — Но это опасно. Если Марк узнает, что я прячу лошадь...
— Марк узнает, что лошадь пропала. — Полина смотрит на деревья. Ветки голые, чёрные, царапают небо. — Он не узнает, где она. Никто не узнает. Только вы, я и Агата.
— Агата, — повторяет он. — Это ваша младшая сестра? Та, кто любит этого коня?
— Та, кто готова умереть за него, — говорит Полина. И чувствует, как горло сжимается. Не смей плакать. Не сейчас. Не здесь. — Я позвоню, когда они выедут, — продолжает она. — Примерно в шесть тридцать. У вас будет время подготовить встречу.
— Как они пересекут границу? У Риттера документы...
— Документы в порядке, — перебивает Полина. — Марк позаботился. Они не знают, что мы выведем лошадь до коневоза. Для них Риттер уедет в восемь со своим грузом. А уедет в шесть — пустой.
— Пустой? — Голос становится острее. — Вы уверены, что в нём ничего нет? Пять кило, вы говорили...
— Внутри ничего. — Полина закрывает глаза. Перед ней — папки, документы, выписки. Кровь, пот и деньги. — Груз закладывают в седло. Седло останется в конюшне. Агата поведёт Риттера в недоуздке, без всего. Только лошадь.
— Если его поймают...
— Не поймают.
— Если поймают, — повторяет он, — Агате грозит не тюрьма. Марк не станет вызывать полицию. Он сам разберётся.
— Я знаю, — говорит Полина. Голос не дрожит. Это единственное, чем она может гордиться сейчас. — Поэтому вы должны встретить их на границе. До того, как Марк поймёт, что лошади нет.
— Граница большая, Полина.
— У вас есть люди. Вы говорили, что у вас есть люди.
Пауза. Ветер шумит в верхушках лип. Где-то далеко, в доме, зажигаются окна.
— Есть, — говорит он. — Я сделаю, что смогу.
— Сделайте больше, чем можете, — говорит Полина. — Иначе моя сестра умрёт. А следом за ней — я. Потому что я не смогу с этим жить.
Она сбрасывает вызов. Вынимает симку, ломает её пополам. Крошечные кусочки пластика падают в грязь, между корней. Там её никто не найдёт. Прячет телефон в карман. Встаёт. Скамейка под ней жалобно скрипит — старая, гнилая, как их жизнь, которую три года выстраивали на лжи. Агата сейчас в конюшне. Чистит Риттера. Готовится к побегу. Полина смотрит на дом. В окнах — свет. Мать накрывает на стол. Елена укладывает Нику. Отец... отец неизвестно где. А я стою в парке, в грязи, и молюсь человеку, которого никогда не видела, чтобы он спас мою сестру. Она идёт обратно. К дому. К ужину. К идиотским свечам, при которых мать считает, что всё в порядке. Она войдёт, сядет на своё место, возьмёт вилку. И будет ждать. Ровно до шести.