***
17:45 — Конюшня.
В конюшне тихо. Лошади вздыхают во сне. Ветер скребётся в стены. Я одна. Дядя Миша уехал в город за запчастями. Глеб ушёл в подсобку — готовится к отключению света. Полина в доме — сидит за столом, делает вид, что ужинает. Мать, наверное, уже спросила, где я. Полина сказала: «В конюшне, с Риттером». Мать поджала губы, но промолчала. У неё сегодня гости? Не помню. Мне всё равно.
Я сижу на перевёрнутом корыте — том самом, на котором утром сидел Глеб. Обхватила колени. Риттер смотрит на меня из денника. Не ест, не пьёт — просто смотрит. В его глазах — ни страха, ни сомнения. Только доверие.
— Мы уйдём, — шепчу я. — Я тебя выведу. Даже если придётся тащить на себе.
Он фыркает. Будто говорит: «Не надо тащить. Я сам».
За окнами — серые сумерки. Где-то там, в доме, зажглись свечи. Мать считает, что электричество убивает аппетит. На самом деле она считает, что при свечах морщины незаметны.
Скоро Полина поднимется к себе. Скажет, что устала, что голова болит, что пойдёт спать пораньше. Мать поверит. Или не поверит — какая разница.
Через пятнадцать минут Глеб отключит свет. Пять минут темноты. Потом — ворота. Овраг. Старая дорога. Машина. Если получится.
Я достаю ключ. Чугунный, тяжёлый, пахнет ржавчиной. Сжимаю в кулаке. Металл холодный, но мне не холодно.
— Скоро, мальчик, — шепчу я. — Скоро.
Риттер бьёт копытом. Нервничает. Чувствует.
Или просто хочет есть? Не знаю. Лошади — они как дети. Иногда нельзя понять, что у них в голове.
Я встаю. Поправляю толстовку. Ту самую, серую, в которой ночевала в конюшне. Которая пахнет сеном и Риттером. Мать сказала бы: «Переоденься». Но матери здесь нет.
Риттер выходит из денника — я даже не заметила, как открыла дверь. Он сам шагнул в проход. Стоит рядом, тёплый, живой, тяжело дышит.
Я обнимаю его за шею. Утыкаюсь лицом в гриву. Пахнет лошадью — потом, сеном, овсом, свободой.
— Прости меня, — шепчу я. — За всё. За то, что не уберегла. За то, что втянула. За то, что, может быть, мы оба не доживём до утра.
Он трётся мордой о моё плечо. Прощает. Или не понимает. Какая разница?
В конюшне гаснет свет.
Я не боюсь.
— Пошли, мальчик, — говорю я в темноту.
Глава 5: Свет фар.
Самое тёмное время — перед рассветом. Но рассвет обещают только тем, кто доживёт.
Свет погас ровно в шесть. Глеб сдержал слово. Я веду Риттера в темноте. Конюшня осталась за спиной — чёрный силуэт на фоне серого неба. Ни огня, ни звука. Только ветер в голых ветках и моё дыхание. Риттер идёт следом, ступает мягко — я чувствую его тепло через повод, слышу, как он вдыхает ночной воздух. Один раз всхрапывает, но я глажу его по морде, шепчу: «Тише, мальчик, тише», — и он замолкает. Овраг узнаю по запаху — сырая земля, прелые листья, холод, поднимающийся из низины. Иду по краю, как учил Глеб. Ноги скользят, земля осыпается под подошвами. Один неверный шаг — и мы оба полетим вниз. Риттер доверяет. Не упирается, не шарахается. Только один раз всхрапывает — коротко, будто спрашивает: «Ты уверена?»
— Уверена, — шепчу я.
Мы выбираемся на старую дорогу через десять минут. Я смотрю на часы — 18:10. Глеб обещал ждать ровно в шесть пятнадцать. Вокруг темнота, тишина. И холод. Такой, что зубы стучат. Или это не от холода...
Я жду пять минут, десять. Риттер переминается с ноги на ногу — нервничает. Его дыхание становится чаще, из ноздрей валит пар. Он чувствует что-то, чего не чувствую я.
— Скоро, — шепчу я, глажу его по шее. Шерсть влажная, холодная. — Скоро.
В кармане — телефон. Полина запретила звонить. «Марк прослушивает всё. Не включай, даже не доставай». Но если Глеб не приехал через пять минут — я позвоню. Плевать...
Сзади, со стороны конюшни, загорается свет. Сначала один луч — скользит по фасаду, по деревьям, по небу. Потом второй. Третий. Фонари. Люди. Они ищут нас.
— Давай, мальчик, — шепчу я. Тяну повод. — Давай, уходим.
Риттер упирается. Он слышит их раньше меня. Где-то там, в темноте, за поворотом. Я ничего не вижу — только чёрные силуэты деревьев и серую ленту дороги. Но Риттер стоит как вкопанный, уши торчком, ноздри раздуваются.