Конюшня стояла в сотне метров от дома: длинное здание из того же кирпича, с шиферной крышей и флюгером в виде летящей лошади. Перед ней большой плац с песчаным покрытием, ровный, жёлтый. С одной стороны простые деревянные скамейки под навесом, с другой пустая судейская вышка с винтовой лестницей.
Внутри конюшни оказалось чисто и светло. Пол залит бетоном и покрыт мягкой резиной. Денники по обе стороны прохода: двадцать штук, половина пустовала. На каждой двери табличка: кличка, порода, год рождения. У большинства владельцем значился «Соколиный Бор», попадались и чужие фамилии.
Риттер стоял в последнем деннике в конце прохода. Увидев меня, он сразу ткнулся мордой в решётку, забил копытом. Я зашла. Обняла за шею.
— Ты как?
Он шумно выдохнул, расслабил спину.
— Его Глеб ночью принял, — сказал кто-то за спиной. — Сам почистил, налил воды, подстилку сменил.
Я обернулась.
Девушка моих лет или чуть старше — короткие тёмные волосы, цепкие глаза, синие потёртые джинсы, зелёная флисовая кофта. На груди вышито «Waldhof» — немецкий конный завод, я такой логотип раньше не видела.
— Я Лена. Андрей Ильич велел показать тебе тут всё.
— А кто ты здесь?
— Конюх. Помогаю по утрам. — Она кивнула на Риттера. — Глеб сказал, что этот жеребец только на тебя реагирует. Правда?
— Правда.
— Тяжёлый характер?
— Он просто осторожный.
Лена ничего не ответила, только хмыкнула и пошла по проходу, жестом приглашая за собой. Я вышла из денника, но дверь не закрыла, Риттер любит, когда денник открыт, даже если не выходит.
В проходе нам навстречу вылетела собака. Небольшая, рыже-белая, с длинными ушами, которые болтались на бегу. Она подбежала ко мне, замерла, задрала голову, обнюхала сапоги, потом штанину, прыгнула передними лапами мне на колено.
— Тихо, Молли, — сказала Лена. — Отстань от человека.
— Это спаниель? — спросила я, опуская руку, чтобы погладить. Собака лизнула пальцы, потом прижалась ухом к моей ладони и замерла, будто проверяла, можно ли мне доверять.
— Английский кокер. — Лена усмехнулась. — Андрей Ильич привёз три года назад из Англии. Думал, будет охотиться с ней. А она боится выстрелов. С тех пор живёт в доме, спит на его кресле и считает себя главной.
Молли тем временем закончила проверку, завиляла хвостом и побежала дальше по проходу, заглядывая во все денники подряд, будто делала утренний обход.
— Она всегда такая?
— Каждое утро. Проверяет, все ли на месте, все ли здоровы. Если какая лошадь захромает, Молли сидит у её денника и не уходит, пока не придут люди. — Лена пошла дальше. — Пойдём, покажу остальных.
***
Первая дверь — Волшебник. Гнедой жеребец с длинной шеей и большими грустными глазами. Он высунул голову в окошко, но смотрел не на нас, а куда-то в сторону, на пустой денник напротив. Молли подбежала к его двери, просунула нос в щель, лизнула его морду. Он чуть ожил, мотнул головой.
— Хозяин — московский банкир, — сказала Лена. — Приезжает раз в полгода. Конь скучает, начал подстилку рвать. Молли его единственный друг здесь.
— Почему его не продадут?
— Хозяин платит. Ему не нужна лошадь, ему нужна табличка «у меня есть лошадь».
Лена двинулась дальше. Я пошла следом, Молли за мной, её когти цокали по резиновому полу.
— Буран, — Лена кивнула на следующий денник. — Белый, старый, двадцать два года. Раньше выступал в конкре, теперь пенсионер. Гуляем два раза в день, иногда детей катаем.
В деннике стояла белая лошадь с розовой кожей вокруг глаз. Буран положил голову на дверь и смотрел с ленивым любопытством. Молли подбежала, тявкнула один раз приветственно. Буран даже ухом не повёл.
— А ты здесь новенькая? — спросила я у Лены.
Она усмехнулась.
— Я здесь четыре года. — Она пошла дальше. — К нам редко приходят новые люди. Андрей Ильич не любит чужаков. Ты — исключение.
— Почему?
— Глеб за тебя поручился. А Глеба он слушает как пророка.
Мы вышли на улицу. Молли выскочила первой и сразу умчалась к дому. Солнце поднялось уже высоко, сосны шумели сверху, воздух был сухой и пах хвоей. Лена села на скамейку, похлопала рядом.
— Слушай правила, — сказала она, загибая пальцы. — Шесть утра — подъём. Чистка до семи. Завтрак у лошадей в семь, у людей в половине восьмого. Работа в манеже с девяти до двенадцати. Обед — час. После — выгул и свободное время. Ужин в шесть. Воскресенье все спят до восьми.
— А тренировки?
— Для тебя — отдельный график. Две недели до Гамбурга, интенсив по шесть часов. Глеб сказал, что тебя надо готовить жёстко.