— Гамбург — это серьезные соревнования?
— Закрытые. Уровень высокий. Андрей Ильич возит туда своих лучших. В прошлом году Настя заняла второе место. В этом хочет первое.
— Кто такая Настя?
— Наша звезда. — Лена помолчала, потом добавила: — Ты ей не правишься.
— Почему?
— Потому что ты Лерская. И за Риттера. Она считает, что такого коня должны были отдать ей.
— Риттер не игрушка, его нельзя отдать или забрать себе по одному желанию.
— Вот и скажешь ей это в глаза. Потом.
Лена встала, отряхнула джинсы.
— Пойдём, покажу манеж.
Манеж оказался отдельным зданием: высоким, светлым, похожим на ангар изнутри. Стены с одной стороны полностью зеркальные, чтобы видеть себя. Напротив разборные алюминиевые трибуны на три ряда. Пол пружинил под ногами — резиновая крошка с песком и мелкой стружкой. В манеже уже кто-то работал. Девушка в кремовой куртке и чёрном шлеме на тёмно-гнедой кобыле делала вольт. Пиаффе у неё выходило чётко — кобыла высоко поднимала ноги, замирая в верхней точке.
— Это Настя, — тихо сказала Лена.
Девушка на кобыле нас заметила, но сделала вид, что нет. Закончила упражнение, перевела лошадь на шаг и не спеша двинулась к выходу. Проезжая мимо, взглянула на меня — коротко, холодно. Ни слова.
— Доброе утро, — сказала я.
Настя кивнула и уехала.
Молли, которая всё это время сидела у входа, проводила её взглядом, потом подошла ко мне и положила лапу на сапог. Будто извинялась за чужую грубость.
— Не обижайся, — сказала Лена. — Она со всеми так.
— Я не обижаюсь. Я понять хочу: мы здесь работать будем или выяснять, кто круче?
Лена посмотрела на меня с интересом.
— Работать, — сказала она. — Начнём прямо сейчас.
***
Глеб стоял в центре манежа с секундомером. Когда я подошла, он молча подал мне повод Риттера.
— Седлайтесь, — сказал он. — Разминочный круг без стремян.
— С утра пораньше?
— Я сказал — без стремян.
Я села, проверила подпругу, убрала ноги. Риттер стоял смирно, но я чувствовала, как он напряжён — место чужое, запахи чужие, кобыла Насти только что ушла, и он всё ещё провожал её ушами.
— Давай, — сказала я ему. — Покажем им.
Шаг, рысь, лёгкий галоп. Без стремян тело работает иначе: бёдрами держишь равновесие, спиной гасишь толчки. Первые минуты я чувствовала каждую кочку, каждый сдвиг Риттера подо мной. Потом привыкла.
— Добавь! — крикнул Глеб.
Я дала шенкель. Риттер подобрался, перешёл на рабочий галоп. По зеркалам я видела себя: спина прямая, руки спокойные.
— Стремена опусти!
Я опустила.
Глеб подошёл ближе, зашагал рядом по кругу.
— Локоть расслабь, — сказал он. — Ты держишь повод, как удавку.
— Это от напряжения.
— Расслабься. Лошадь чувствует твои руки.
Я выдохнула, опустила плечи. Риттер тут же смягчил ход.
— Уже лучше, — сказал Глеб.
Мы работали ещё час. Глеб заставлял менять темпы, переходить с одного аллюра на другой, делать остановки на полном ходу. Риттер к концу взмок, пар валил от шеи. Я тоже была мокрая. В углу манежа на подстилке из старых попон сидела Молли. Она пришла незаметно, свернулась клубком и дремала, иногда приоткрывая один глаз — проверить, всё ли в порядке.
— Достаточно, — сказал Глеб. — Выводи его.
Я перевела Риттера на шаг, дала ему остыть. Прошла круг, потом второй. Глеб стоял в центре, что-то записывая.
— Что скажешь? — спросила я.
— Скажу, что работу над ошибками мы начнём завтра в шесть утра.
— Это всё?
— Пока да.
***
После манежа я отвела Риттера в денник, сняла седло. Потник был мокрым. Я взяла скребницу, начала водить круговыми движениями по шее. Он жмурился от удовольствия. Молли пришла следом, улеглась у порога денника, положила морду на лапы. Ждала.
— Хороший мальчик, — сказала я Риттеру.
В проходе появилась Лена с ведром воды.
— Я пойду душ найду, — сказала я.
— Там, в доме, второй этаж, первая дверь налево. Полотенца в шкафу.
— А столовая?
— Первый этаж, кухня. Едим все вместе, кроме Андрея Ильича — он у себя. Говорит, что аппетит убивает, когда на него смотрят.
— А на самом деле?
— На самом деле он просто ест доширак и бутерброды. Боится авторитет потерять.
Я засмеялась. Лена улыбнулась в ответ. Молли подняла голову, посмотрела на нас, потом снова уложила морду на лапы.
— Пойдём, я провожу.
***
В душе я стояла под горячей водой, пока кожа не стала красной. Смывала с себя конюшню, пот, вчерашний страх. Потом надела чистую одежду — ту самую серую толстовку, другую просто не взяла, и спустилась в кухню.
Кухня оказалась большой и нелепой для такого дома. Огромный старый стол из тёмного дерева, вокруг стулья все разные, будто их собирали по соседям. Плитка на стенах белая, в крапинку, кое-где отколота. В углу настоящая русская печь, выбеленная, с лежанкой. На окнах простые ситцевые занавески.