— Система! Два темпа между!
Два препятствия подряд. Первое — крестовина, второе — чухонец, между ними ровно два темпа галопа. Это значит: оттолкнулись, приземлились, раз-два и снова отталкивание.
Я собираю Риттера жёстче. Он напрягается. Первое — взлёт, воздух, приземление. Раз-два и мы уже у второго. Толчок, и снова прыжок.
— Идеально! — орёт Петрович. — Запомни это чувство!
Запоминаю. Потому что это редко, когда мы с Риттером одно целое. Один организм. Одно дыхание.
После серии я перевожу Риттера на шаг. Он тяжело дышит, бока ходят ходуном, пот капает с брюха на опилки. Я даю ему длинный повод, он опускает голову почти к земле, дышит глубоко, с шумом.
— Молодец, мальчик, — шепчу я, похлопывая по мокрой шее. — Молодец.
Он всхрапывает в ответ. Доволен. Мы ходим по манежу шагом. Я остываю, он остывает. Тренер уже не орёт, занялся другими. С трибун за нами наблюдают. Краем глаза я замечаю мать. Она сидит в первом ряду, прямая, как палка, в идеальном пальто. Смотрит на нас без улыбки.
Я отворачиваюсь. Не хочу, чтобы она видела мои глаза. Риттер фыркает, встряхивает головой. Тоже её заметил.
— Пошли отсюда, — шепчу я.
Мы выходим из манежа. Копыта снова цокают по бетону.
В проходе я слезаю, отстёгиваю подпругу, снимаю седло. Потник мокрый насквозь. Риттер стоит смирно, только косит на меня глазом — ждёт, когда поведу в денник. Я беру скребницу и начинаю водить по его взмокшим бокам круговыми движениями. Он жмурится довольно.
— Хорошо поработали, — говорю я ему. — Отдыхай.
Захожу в денник, проверяю поилку: вода чистая, свежая. Насыпаю в кормушку овса. Риттер сразу тычется мордой, начинает жевать, довольно пофыркивая. Я стою рядом, смотрю на него. Он жуёт, иногда поднимает голову и смотрит на меня. Телефон вибрирует в кармане. На экране всплывает сообщение от сестры. Это Полина. «Заедешь сегодня ко мне? Надо поговорить. Это важно».
Я смотрю на экран, потом на Риттера. Он смотрит на меня своими тёмными глазами. В них тишина и доверие.
— Чувствую, это не просто так, — шепчу я.
Он мотает головой, будто соглашаясь. И возвращается к овсу. Я убираю телефон.
Сначала Риттер. Потом всё остальное.
Глава 2: NL-2018-0045672.
Регистрационный номер в европейской базе данных: NL-2018-0045672. Кличка: Ritter. Владельцев: пять. Правду знает: никто.
Сергей приезжает ровно в четыре. Я узнаю его по звуку — не по машине даже, а по тому, как она останавливается. Двигатель работает ровно, но тихо, будто сдерживает дыхание. Отец говорит, что у «Мерседеса» S-класса лучшая шумоизоляция на рынке. Мать однажды поправила его: «У гробов тоже».
Мужчина стоит у ворот, не заезжая во двор. Машина цвета мокрого асфальта, с номерами, которые ничего не говорят — не «блатные», не запоминающиеся. В узком кругу его действительно зовут Серым. За цвет. За то, что он умеет быть незаметным. И за то, что никогда не улыбается.
Я сажусь назад. Салон пахнет кожей и кондиционером — тем особенным запахом дорогих машин, который не выветривается годами. На сиденье рядом со мной стоит коробка с логотипом кондитерской, откуда мать заказывает десерты для приёмов. Серый забрал её по дороге, наверное.
— В город? — спрашивает он, не оборачиваясь.
— Да. На набережную, в офис.
Он кивает. Машина трогается.
Я смотрю в окно. Сначала парк, потом лес, трасса. Осень в этом году затяжная — листья уже облетели, но снега всё нет. Голые ветки, серое небо, влажный асфальт. За полями начинаются первые пригороды — коттеджи с высокими заборами, охранные будки, камеры на столбах.
Потом просыпается город.
Я люблю эту дорогу. Не сам город — я его почти не знаю, — а переход от тишины к шуму. Сначала частный сектор — деревянные дома с резными наличниками, покосившиеся заборы, бабушки на лавочках. Потом многоэтажки — сначала сталинские, тёмные, с лепниной, потом хрущёвки, облезлые, с торчащими кондиционерами. Далее идут новостройки — стекло и бетон, разноцветные, как детские кубики.
На светофоре рядом останавливается фура с лошадьми на борту — реклама кормов. Я отворачиваюсь. Не хочу смотреть на чужих лошадей, когда думаю о своём.
Город набирает плотность. Больше машин, больше людей, больше света из окон. Москва вечером — это миллион огней, которые зажигаются не одновременно, а постепенно, будто кто-то невидимый идёт по городу и щёлкает выключателями.
Мы встаём на третьем транспортном кольце. Серый вздыхает — первый звук за сорок минут — и перестраивается правее. Я смотрю на соседние машины. В одной женщина красит губы, глядя в зеркальце на солнцезащитном козырьке. В другой мужик в кепке орет на кого-то по телефону, размахивая рукой. В третьей — дети, двое, лет пяти и семи на вид, показывают друг другу языки.
Я думаю о том, что у этих людей обычная жизнь. Они едут домой, к ужину, к детям, к телевизору. А я еду к сестре, чтобы узнать что-то, после чего, наверное, не смогу спать.
Мы съезжаем с кольца. Центр — это другие улицы. Чище, дороже, спокойнее. Машин меньше, люди на тротуарах другие — в пальто, с портфелями, с собаками на поводках. Кофейни, рестораны, вывески на английском.
Бизнес-центр «Набережная Тауэр» я узнаю издалека — две стеклянные башни, между ними арка, внутри фонтан, который зимой не работает. Водитель тормозит у входа.
— Я подожду, — говорит он.
— Не надо. Я вызову тебя после встречи.
— Я подожду, — повторяет он.
Я не спорю. Выхожу из автомобиля, шумно хлопая дверью.