— Твой Риттер. — Полина смотрит на меня в упор. — Я проверила его историю по европейской базе данных племенных лошадей. Она открыта частично. Но кое-что видно.
Она раскладывает передо мной несколько листов. На каждом — фотография Риттера. Молодого, худого, с настороженными глазами. И текст на разных языках.
— Родился в Голландии, конный завод De Haar. В реестр внесён под номером NL-2018-0045672. Отец — ганноверский жеребец Waldemar, мать — кобыла Raduga, голландской селекции. В возрасте одного года продан во Францию, частному лицу. Через шесть месяцев — в Германию, конный завод Gestüt Rosenhof. Ещё через три месяца — в Англию, владелец Equus Holdings. И ещё через полгода — нам.
— И что это значит?
— Это значит, что за два года лошадь сменила пять владельцев. Для элитного жеребца с хорошей родословной это нонсенс. Таких лошадей покупают на годы, для племенной работы или большого спорта. А эту просто гоняли по Европе. Посмотри на сроки — везде ровно по полгода, плюс-минус.
Я смотрю. Действительно, ровные промежутки.
— Это похоже на транзит, — говорит Полина. — Каждая перепродажа — это возможность легализовать деньги. Покупают за сто, продают за двести, разница оседает. Лошадь — идеальный инструмент: её цена всегда субъективна. Нет биржевых котировок, нет объективной оценки. Сколько сказали — столько и стоит.
— Но Риттер...Он не виноват.
— Лошади вообще не виноваты. — Полина убирает папку. — Но это не отменяет того, что через них проводят деньги. И твоего Риттера использовали именно так. До того, как он попал к нам.
Я молчу. В голове шумит.
— Есть ещё одна деталь, — продолжает Полина. — Ты не задумывалась, почему его кастрировали через месяц после покупки?
Я поднимаю голову. — Глеб сказал — так лучше для спорта. Жеребцы тяжелее в работе, нервные. Мерины спокойнее.
— Глеб сказал. — Полина кивает. — А теперь подумай сама. Элитный жеребец-производитель с прекрасной родословной стоит двести тысяч именно потому, что может давать потомство. Его покупают, чтобы получать жеребят, продавать их, развивать линию. А его кастрируют. Зачем?
Я молчу.
— Затем, что его родословная — фальшивка, — говорит Полина. — Или затем, что настоящая родословная слишком опасна. Если бы он остался жеребцом, рано или поздно нашёлся бы кто-то, кто захотел бы покрыть им свою кобылу. А для этого нужна генетическая экспертиза, подтверждение чистоты линии. И тогда выяснилось бы, что документы — липа.
— Откуда ты знаешь, что липа?
— Я не знаю. Я предполагаю. — Полина вздыхает. — Но есть ещё одна версия. Он мог быть краденым. Не в том смысле, что украли у нас. А в том, что его украли у кого-то другого, провели через цепочку перепродаж, чтобы замести следы, и в итоге продали нам. А кастрация — чтобы нельзя было проверить происхождение по потомству.
Я смотрю на фотографию Риттера. На его глаза. Он смотрит на меня с бумаги тем же взглядом, что и в конюшне. Доверчивым и настороженным одновременно.
— Что мне делать? — спрашиваю я.
Полина долго молчит . Потом встаёт, подходит к окну. Стоит спиной, смотря на реку.
— Ты хочешь узнать правду или хочешь, чтобы я тебя успокоила? — спрашивает она, не оборачиваясь.
— Правду.
— Правда в том, что я не знаю. — Она оборачивается. — Я копаю три месяца. У меня есть кусочки, но нет целого пазла. Equus Holdings — это верхушка. Под ними стоит кто-то ещё. Я пытаюсь понять, где здесь наш отец.
— Ты думаешь, он знает?
— Думаю, знает ровно столько, сколько ему сказали. Или столько, сколько он захотел знать. — Полина возвращается за стол. — Он подписывал договоры, получал деньги, покупал лошадей. Может, не вникал. А может, вникал, но молчал. Я не знаю.
— А мама?
— Мать, — Полина криво усмехается, — мать видит только то, что не нарушает её картинку. Пока подают ужин вовремя и свечи горят ровно, она счастлива.
Я сжимаю подлокотники.
— А Глеб?