— Глеб — отдельная история. — Полина открывает нижний ящик стола, достаёт ещё одну папку. Толще предыдущих. — Глеб Корытов, пятьдесят три года. Работает у нас двадцать лет, ты это знаешь. А до этого работал в Германии, в конном центре Gestüt Hohe Schule под Гамбургом. Солидное место, элитные лошади, международные турниры.
Она раскладывает передо мной бумаги.
— В две тысячи шестом году там произошёл пожар. Ночью, в конюшне погибло двадцать три лошади. Страховая компания выплатила владельцу миллион двести тысяч евро. Расследование длилось три месяца, и было закрыто за отсутствием состава преступления. Как несчастный случай.
— И?
— И через месяц после закрытия дела Глеб уволился и вернулся в Россию. Без рекомендаций, без прощальных бонусов, без объяснений. Просто собрался и уехал.
Я смотрю на неё.
— Ты думаешь, он...
— Я думаю, что в том же две тысячи шестом году на счета его матери в Саратове поступило пятьдесят тысяч евро. Тремя переводами, из банка в Люксембурге. Отправитель — компания, которая через три года была ликвидирована.
Она пододвигает мне выписку. Банковская, с печатями и датами.
— Откуда это у тебя?
— Есть люди, которые могут доставать такие вещи за деньги. — Полина убирает папку. — Я не утверждаю, что Глеб поджёг конюшню. Я говорю, что он получил деньги от неизвестного отправителя сразу после пожара. И почти сразу уехал.
Я молчу. Глеб, который сажал меня в седло в пять лет. Глеб, который учил Риттера доверять людям. Глеб, который три ночи назад стоял в конюшне и говорил про Гамбург.
— Тот разговор, — говорит Полина. — «В седле пять кило». Это не про вес, Агата. Это про груз. Пять килограммов того, что можно спрятать в седле. Наркотики? Документы? Чипы? Я не знаю. Но лошадь под седлом — идеальный контейнер. Ни одна таможня не будет раздевать животное догола.
— Риттер...
— Риттера они не используют как носильщика. Он слишком ценен. Его продадут. Или уже продали. «Завтра уходит в Гамбург» — это про него. Я почти уверена.
У меня перехватывает дыхание.
— Нет.
— Агата...
— Я сказала — нет! — Я встаю. — Он мой, я не отдам его.
Полина смотрит на меня. Долго. Потом кивает.
— Я знаю. Поэтому и позвала.
Она открывает тот же нижний ящик, достаёт ключ. Старый, чугунный, с проржавевшей бородкой. Кладёт на стол.
— Это от запасных ворот конюшни, со стороны леса. Помнишь, там есть калитка, которой никто не пользуется, заваленная старыми шинами?
Я киваю.
— Если что — выводишь Риттера ночью туда. За воротами — овраг, через полкилометра старая дорога, по ней можно уйти в поля. Позвонишь мне, и я встречу тебя там.
Я беру ключ. Он тяжёлый, холодный. Пахнет металлом и ржавчиной.
— Откуда он у тебя?
— Я делала дубликат два года назад, на случай ЧП. — Полина хмыкает, криво изображая полуулыбку.
Я прячу ключ в карман джинсов. Он ложится тяжёлым грузом.
— НИкому не говори о нашем разговоре — предупреждает Полина. — Даже отцу. Даже Елене. Даже Глебу. Особенно Глебу. И тренеру этому новому, Вадиму Петровичу, тоже не говори. Я не знаю, кто из них в деле.
— А ты?
— Что я?
— Ты в деле?
Полина смотрит на меня. Глаза у неё усталые, тёмные, с красными прожилками.
— Я в деле, — говорит она тихо. — С того момента, как увидела эти бумаги. Я адвокат, Агата. Если я узнаю о преступлении и не сообщу — меня могут посадить. Но я ещё и твоя сестра. И если с тобой что-то случится, мне уже будет нечего терять.
Она встаёт, подходит ко мне. Обнимает — коротко, крепко, по-настоящему. Пахнет от неё кофе и бумагой и ещё чем-то родным, домашним, что осталось с детства.
— Ты сильная, — шепчет она мне в ухо. — Ты Лерская.
— Я не хочу быть Лерской, — шепчу я в ответ. — Я хочу быть просто Агатой.
Полина отстраняется, смотрит в глаза. У неё дрожат губы — первый раз за весь разговор.
— Будь ею, — говорит она. — Но помни: просто Агату тоже могут убить. Если она увидит то, что не должна.
***
Я выхожу в коридор. Серый ковролин глушит шаги. Светодиоды горят ровно. За стеклянными дверями чужие офисы, чужая жизнь. В лифте я достаю ключ, разглядывая его. Чугун, ржавчина, на бородке глубокие царапины, будто им уже пользовались. Или просто бросали в ящик с другими ключами.
На улице уже темно. Фонари горят, в фонтане вода замерзла кусками льда. Серый стоит у машины, курит, глядя в небо. Увидев меня, он тушит сигарету и открывает дверь.
— Домой? — спрашивает он.
— В конюшню, — отвечаю я.
Он кивает. Больше никаких вопросов.
Машина трогается. Я смотрю в окно. Москва вечерняя — огни, пробки, люди на тротуарах. Витрины светятся, реклама мигает, где-то играет музыка из открытой двери кафе.
Я думаю о том, что у этих людей обычная жизнь. Они идут в кафе, в кино, домой. А я везу в кармане ключ от запасных ворот и знаю то, от чего хочется закричать.
Ключ обжигает безразличным холодом моё бедро.
Я думаю о Риттере. О его глазах той ночью. О том, как он молчал. Знал, что я здесь. И молчал. Чтобы меня не выдать.
Машина выезжает на Третье кольцо. Впереди — трасса, поля, лес, конюшня.
— Я не отдам тебя — шепчу я в стекло.
Серый включает поворотник. Мы съезжаем с кольца в сторону области.
За окном начинается ночь.