Она на мгновение утратила бдительность, и Хендрик снова пошёл в атаку, едва не разрывая завязки, сминая юбки.
— Так что за праздник решила устроить Байвин? — хлопая его по рукам, спросила Сольге.
— Как? — губы Хендрика замерли в полширины травинки от её плеча. — Мой весенний цветок, что поднимет дух народа лучше, чем Посвящение? О, Сольге, только представь, какой силой может одарить нас Альез сейчас, когда она так близка!
Сольге обмерла. А Хендрик, вернувшись к начатому, как-то ещё ухитрялся говорить. Всё больше о том, что у них осталось совсем немного времени — после Посвящения его, наверняка, сразу женят. Хотя, конечно, вряд ли сразу. Подождут, пока поднимутся старшие мужчины. А он, Хендрик, поговорит с матерью — может, она позволит ему пока оставаться с Сольге, до ухода Альез. Да и потом, что мешает им видеться после? У него, конечно, красивая невеста, но Сольге он любит. И что плохого, если время от времени они будут видеться?
Платье почти пало под натиском Хендрика. Может быть это, а может быть стебель крапивы, задевший руку Сольге, привёл её в чувство.
— Ты идиот?! О, Сёстры! Какой же идиот! — она отшвырнула от себя любовника и, на ходу натягивая сползающее платье, приводя в порядок завязки, бегом бросилась в покои короля. Хендрик что-то кричал ей вслед, но Сольге не слушала.
Ийрим снова пыталась её не пустить.
— Уйди! — прорычала Сольге, не остановившись даже на секунду.
Король был слишком слаб, чтобы рассердиться, но едва заметное движение бровей, лёгкий намёк на нахмуренность, немного охладили ярость Сольге.
— После ты можешь изгнать меня навсегда, мой король. Но сначала выслушай. Байвин сошла с ума и через несколько дней собирается провести Посвящение.
Можно ли стать бледнее бледного? Толфреду это удалось. Чем напугать того, кто и так близок к звёздам? Разве что тем, что может его с этими звёздами рассорить.
Правила Посвящения были установлены так давно, что нигде и не упоминалось уже, кто именно впервые услышал и записал волю Сестёр. Были они неизменны и строго исполнялись, ибо невозможно было предсказать, чем ответят Альез и Викейру на неповиновение. Запрет на проведение ритуала в присутствии любой из Сестёр был непреложен, и мало кому вообще могло прийти в голову его нарушить. История не сохранила не только имён нечестивцев, но даже и упоминаний о них — одни только смутные намёки, неясные отсылки на что-то ужасное и неотвратимое. За нарушение Перемирия карали люди, за пренебрежение запретом — сами Сёстры. Именно так с древнейших времён толковались эти правила. Об этом, похоже, и подумал король Толфред.
Сама Сольге рассуждала немного иначе: если Альез забирает силу всех своих посвящённых, то кто запретит ей сотворить то же с теми, кто придёт под её лучи сейчас? Юнлейны на время Сестёр оставались единственной защитой Октльхейна, если не считать городской и замковой стражи. Что будет, если и они останутся без сил? Разбойникам и мародёрам плевать на Перемирие. Да и мало ли, что ещё могло случиться…
***
Весть о том, что Посвящения не будет, разнеслась быстро. Байвин отомстила: её свита в красках рассказывала, кто виноват в том, что народ лишился праздника.
За спиной у Сольге зло перешёптывались, мрачно отводили взгляд, если доводилось встретиться с её. В спину не плевали. Даже те, кто знал о королевской немилости, понимали — это дело такое, временное. Да и с воспитанницей своей король всегда разбирался сам — всем другим, даже принцессе Байвин, настрого было запрещено вмешиваться или присваивать себе право на королевское правосудие. И всё же, даже на привыкшую к пренебрежению многих, Сольге нынешнее всеобщее неодобрение давило, мешало дышать, засыпалось песком в глаза, не давая их поднять.
«Пусть так, — думала она, — пусть так. Зато Октльхейн не останется без защиты. И гнев Альез, если её прогневит нарушение правил, не падёт на головы посвящённых, к проступку не причастных. Разве станет Красная Сестра разбираться со своих высот, кто виновен, а кто нет?»
Думала, крепилась, но старалась держаться в стороне. Легко потерять самообладание, когда даже те кого, считаешь друзьями, осуждающе качают головами.
— Сольге! — из размышлений её выдернул голос Хендрика.
Сам он, отделившись от компании юнлейнов, решительно шагал к ней. Где-то в глубине сердца Сольге дрогнула надежда, что Хендрик, если не поблагодарит, то хотя бы поймёт её. Дрогнула и погасла.
— Довольна?! — царапал льдинками синих глаз, хлестал колючим голосом, сапогами втаптывал в землю. — Ты довольна, Сольге? Чужая радость не даёт тебе покоя? Сама пылишься в своём архиве и считаешь, что другие должны вечно сидеть в пыли и грязи? Или ты решила, что я навсегда должен остаться у твоей юбки? Не можешь вынести мысли, что однажды я женюсь на другой?
Сольге… Нет, не окаменела. Чем громче кричал Хендрик, тем прямее становилась её спина, тем выше поднимался подбородок и жёстче становился взгляд — куда там хрупким льдинкам до грозовых туч. Отступили на шаг юнлейны, стих привычный дворовый гомон вокруг, но Хендрик ничего не замечал.
— Думаешь, ты единственная женщина во всем Октльхейне? Да кому ты нужна!.. Шавка!..
То ли понял, что именно ляпнул, то ли дыхания просто не хватило, но Хендрик замолчал, яростно сопя.
Усмешка, которой ему ответила Сольге, заставила юнлейнов отступить ещё на три шага и прочь разогнала остальных невольных зрителей. Говорят, с такой усмешкой старый король отправил трёх своих военачальников в их последний поход — не прощал он ни неуважения, ни даже намёка на неповиновение. И какая разница, признал он незаконнорождённую дочь или нет — его кровь всё равно громко в ней заговорила.
Глупый мальчишка! Молчание Сольге и прямую её спину, удаляющуюся в направлении голубятни, он истолковал как свою победу. Он так и не понял, отчего перестали перешучиваться его товарищи, отчего они отводили глаза и не спешили поздравлять с тем, как здорово он поставил на место нахальную любовницу. Глупый, глупый мальчишка!
***
Как она дошла до голубятни, Сольге не помнила. Кровь шумела в ушах, словно каждый, кто остался там, за дверью, смеялся ей в след. Сердце металось, как муха в кувшине — бестолково и больно. Ох, Хендрик, как же ты мог?
Стоило ей чуть успокоиться и осмотреться, как оказалось, что это было ещё не всё. Она не увидела ни одной птицы, а вся голубятня была засыпана разноцветными перьями. Сольге сделала шаг и вскрикнула — пол был залит кровью и… Ой! Сдерживая тошноту, она бросилась к тайной двери. Заперто. Уже хорошо. Дрожащими руками достала ключ. Слава Сёстрам! Всё было в порядке. Неведомый убийца то ли не знал о существовании этой комнаты, то ли не нашёл способ сюда проникнуть. Чёрные голуби-драконы спокойно сидели на своих насестах, словно и не было за стеной безжалостной бойни.
Отдышаться не получилось. Как ни радовала сохранность голубей посланника Горто, но связь с другими странами сейчас была потеряна и, кажется, надолго.
Два удара подряд… Сольге на подгибающихся ногах вышла на улицу и застыла: по двору радостно хохоча и размахивая чем-то похожим на шар из перьев, носилась Доопти. Все её платье было залито кровью и облеплено перьями, а шаром оказался голубь из северных княжеств, самый крупный, самый пушистый…
Доопти всё бегала, всё смеялась, подкидывая вверх свою добычу. А вокруг стояла густая и вязкая, как застывающая смола, тишина. Прислуга, конюхи, юнлейны, дворовые дети — все обитатели замка влипли в неё, не в силах ни двинуться, ни вымолвить ни слова.
— Дрянь! — взревела Сольге и бросилась к девчонке. Ухватив ту за шиворот, она прямо-таки вытрясла несчастную птицу. Поздно. Головка в перьевой шапочке бессильно свесилась на сломанное крыло.
Силы оставили Сольге. Она опустилась на землю и просто гладила пёстрые пёрышки, не замечая ничего и никого вокруг. Она не видела, как Доопти, обретя свободу, снова вернулась к своему веселью. Не слышала, как Янкелю, возвращающемуся из архива и подошедшему посмотреть, что случилось, на плечо положил руку старший конюх и сказал: