Сольге затаилась. Птица ждать себя не заставила. Стоило отойти от окна, как она уже прыгала по подоконнику. Красивая. Зелёные перья, яркие, как молодая трава в поле после дождя, а лапки и пёстрый узор на крыльях — голубые, как небо в самый ясный из осенних дней. И такой же, только тоньше и нежнее, узор на шейке, а клюв… Сольге опешила и выронила тряпку, которой собиралась ловить птицу. Клюва не было. На его месте было женское лицо, крохотное — разглядеть его было сложно, — но голова ночной певуньи точно была не совсем птичьей. В этом Сольге была готова поклясться.
Песня оборвалась, не начавшись: птица-нептица её заметила, злобно оскалилась и упорхнула. А Сольге без сил упала на кровать.
Проснулась она позже обычного. Хендрик сидел в изножье кровати и пытался одеться. Выходило у него плохо. Пальцы не слушались, упрямые шнурки не желали завязываться, ремень так и норовил выпасть из рук.
— Куда ты собрался?
— Мне надо идти, — на голос Сольге он даже не повернулся.
— Куда?
Хендрик нахмурился:
— Не знаю. Но надо идти… Ждут…
В этот миг силы его оставили.
Сольге никак не могла придумать, как отогнать птицу. Её не останавливали ни тяжёлые шторы, ни прибитый со всех сторон гобелен, ни придвинутый шкаф, ни даже попытка забить окно досками или заложить камнями. Стоило этой твари запеть, как все преграды между ней и комнатой исчезали. Сольге не высыпалась, ходила мрачная, с тенями под глазами. А птица не унималась. На все попытки отогнать — скалилась и пела громче и противнее. Иногда Сольге уставала бороться и просто разглядывала её, может быть, в поисках слабых мест, может быть, пыталась понять, кого ей напоминает это лицо. Разглядеть было почти невозможно, но Сольге готова была поклясться, что где-то её видела. Где?
Хендрик под эти ночные трели мирно спал. А утром все порывался куда-то идти.
— Меня ждёт моя Госпожа, — сказал он однажды.
— Разве не я твоя госпожа, Хендрик? Разве не я твой весенний цветок? — спросила Сольге.
Хендрик растерянно молчал. Потом просветлел лицом:
— Сольге! Мой весенний цветок! Конечно же! Это ты моя госпожа, куда же тогда я должен идти?
Он вернулся в постель, к ласкам и поцелуям Сольге, и до следующего утра не вспоминал ни о ком, кроме неё. К этому времени, если не считать утренних вспышек, силы совсем его оставили. Что же нужно было этой птице?
***
Оказалось, что Сольге не единственная, кто страдал по ночам. Человеколицая птица не посещала Янкеля, не пыталась пробить стену в комнате Шо-Рэя. Не обсуждали птиц на кухне, за исключением кур и уток, которых становилось всё меньше. Мирным сном спали конюхи и стражники, особенно последние. Сольге не знала, что думать: показаться ей не могло, но почему птицу слышала только она одна?
А потом пришла Улла. После изгнания Анисы отношения с матерью Хендрика у Сольге потеплели, но бесед они по-прежнему не вели. До сегодняшнего дня.
Улла вошла, прихрамывая, а на скуле у неё красовался огромный, налитый синяк.
— Уже которую ночь гоняю какую-то проклятую птицу. Ничего её не берёт, — то ли пожаловалась, то сообщила она. И замолчала, увидев, как изменилось лицо Сольге.
— Не смей говорить мне, архивариус Сольге, что эта тварь мешает спать моему сыну.
— Сыну — нет. Мне мешает.
В доме Уллы всё было так же: нежные трели, исчезающие преграды, злые вопли, когда она пыталась прогнать птицу. Вот только лицо Улла не разглядела — глаза уже не те. Но присмотреться пообещала.
Человеколицые птицы прилетали только в дома посвящённых. Улла поговорила с соседками, с подругами, со старшими невестками — все как одна жаловались на одно и то же. Даже в казармах юнлейнов, где пока разместили новопосвящённых воинов, у кого не было семей, под присмотр добрых девушек из замка и города, и там голосили всю ночь напролёт пернатые твари. И отчего-то совершенно не тревожили южан, захвативших свободные койки.
Затаив дыхание, Сольге остановилась у дверей королевских покоев. Главный из посвящённых Октльхейна, жрец Альез, неужели и его не миновала эта новая напасть? Она не успела даже постучать, дверь открылась, и из неё почти выпала Ийрим, бледная, с запавшими глазами.
— Я так устала, Сольге… Сёстры не уходят, Толфред не встаёт, ещё эта проклятая птица… Я больше не могу…
Впрочем, известие, что ночи неспокойные не только у неё, Ийрим немного взбодрило. Она даже позволила Сольге заглянуть к королю.
— Мой король, мой бедный брат, — прошептала Сольге, целуя руку Толфреда, — однажды Небесные Сёстры вернутся в свою обитель, и ты встанешь, сильнее и мудрее, чем прежде. Только, пожалуйста, не сдавайся.
И всё-таки, кто эта неведомая Госпожа, что пением своих отвратительных птиц поднимает из постели тех, у кого не хватает сил даже для того, чтобы открыть глаза? А о том, что каждый из посвящённых поутру рвётся к этой самой Госпоже, подтвердили все женщины, оберегающие их. И интересно, как обстоят дела у посвящённых других государств? Что же такое вообще происходит?
***
Тайная голубятня встретила Сольге тишиной. Голуби-драконы Горто вообще были молчаливыми, а северный и голубь торговца совсем разомлели от жары.
Изначально Сольге собиралась написать посланнику Горто, в том числе и про птиц. Но новостей было много, мыслей — ещё больше, и она решила сперва отправить голубя в Северные княжества: не ошибся ли посланник Хаккив насчёт похода их армии. Да и про птиц тоже спросить не помешало бы.
Мохнатый голубь лениво поднялся в небо, покружил над голубятней и полетел к лесу. Сольге наблюдала за ним и обдумывала письмо к торговцу Амуву, как вдруг голубь исчез. На какое-то мгновение Сольге показалось, что лес протянул к нему свою ветвь и прихлопнул несчастную птицу. Не везло в последнее время северным голубям в Октльхейне. И это только добавляло тревоги.
А ещё, пожалуй, придётся обойтись без писем. Разве что будет что-то очень срочное.
***
Сольге, злая и взъерошенная, захлопнула дверь, повернула ключ и с грохотом задвинула засов. Пронеслась по коридору, почти взлетела по лестнице, пнула баррикаду из мебели возле двери, что вела в центральную часть замка: теперь, когда замок был полон чужаков, Детское крыло перешло на осадное положение — все двери, кроме входной и той, что вела на крышу, были не просто заперты на ключ и засов, а ещё подпирались ненужной мебелью. Уж больно настырны были чужаки в своём стремлении разделить кров с хозяевами замка.
— Пусти странника в свой дом, и будет тебе мир и спасение! — пробормотала она, выходя на крышу. Так сильно было раздражение Сольге, что сидеть в четырёх стенах она не могла совершенно. — Чтоб вы все провалились разом! Откуда только взялись, странники?
Она не удержалась и плюнула вниз, туда, где были сложены пожитки чужаков. Глупо, но стало немного легче.
— Всё так ужасно?
Сольге была настолько рассержена, что не заметила прислонившегося к стене Шо-Рэя. В пурпурном свете его тёмно-синий плащ казался чёрным, под глазами залегли тени. Здесь, на крыше, в присутствии Сестёр, стало куда заметнее, насколько жадна Викейру — ей было мало магии, она брала куда больше.
— Свалиться не боишься? Или что тебя заметят? — буркнула Сольге.
— Не боюсь. Я же не хожу по краю и не плюю вниз, — маг улыбнулся как-то по-человечески просто, без ухмылок, без намёков.
— Я бы кинула туда чем-нибудь тяжёлым, если бы это чем-то помогло. Но увы, — Сольге улыбнулась в ответ, но совсем невесело. — Что ты тут делаешь?
— Смотрю. Мне надоело прятаться — скучно. А тебе, я думаю, не помешает ещё одна пара глаз.
— Так…
С одной стороны, Сольге, конечно же, была признательна магу за помощь, с другой… Шо-Рэя могли заметить, он мог обессилеть и свалиться вниз, да мало ли, что ещё могло случиться сейчас, когда понятный и привычный порядок вещей рушился на глазах. Но, опять же, много ли было людей вокруг Сольге, кто мог и хотел бы ей помочь, неважно, в чём именно?