Сольге, аккуратно выбирая слова и умалчивая об участии Шо-Рэя, рассказала об увиденном ей ритуале, в котором участвовала принцесса.
— Я не знаю, что думать, Улла, я не понимаю…
— Нечего тут думать, — разом помрачневшая мать Хендрика оборвала её на полуслове. — Оставлю-ка я возле сына двоих парней покрепче. Ты сделала, что было возможно, как любая из нас. Оставь его Альез. А эти двое покараулят. И поставь у покоев короля людей понадёжнее и девчонке этой, Ийрим, скажи: пусть повнимательнее будет. А я с невестками и с соседями поговорю…
— Улла! Ты, что, думаешь?..
— Думаю, архивариус Сольге, думаю. Не одна ты книги читаешь. Не хочу я верить, что Байвин на такое способна, но лучше уж так, чем потом мужа и сыновей оплакивать да по королю траур справлять. Гляди в оба, Сольге, и сына моего береги.
— Пожалуй, что мать твоего возлюбленного права, — задумчиво сказал Шо-Рэй, когда Сольге вернулась из королевских покоев. — Когда садиться на трон, как не сейчас?
— Но Сёстры однажды уйдут! Толфред встанет, и остальные тоже!
— Они и сейчас каждое утро встают и, как ты помнишь, рвутся к какой-то Госпоже. Может это, всё-таки, твоя сестрица? К тому же может быть гораздо проще: воин без сил сопротивляться не сможет. И Улла это поняла раньше тебя, принцесса.
С этого дня в детском крыле даже дверь на крышу закрывалась на засов и подпиралась чем-нибудь тяжёлым. Так надёжнее.
***
Дверь сотрясалась от крепких ударов.
— Архивариус Сольге! Архивариус Сольге! Вас срочно требуют в тронный зал!
"Что там могло случиться? — размышляла Сольге, собираясь. — Неужели Толфред…"
Она посмотрела на Хендрика — что бы ни говорила Улла, но на ночь Сольге возвращалась к нему. Нет, всё такой же утомлённый и измученный, даже сон не давал ему отдыха. Вряд ли и для короля что-то изменилось.
Сольге подождала, пока повернётся ключ в замке и стукнет засов. Южане, расположившиеся рядом с Детским крылом, проводили её злыми взглядами. Эта свора с молчаливого согласия Байвин заняла все свободные комнаты, за исключением тех, ключи от которых хранились у Сольге или Ийрим. Если в королевские покои чужаки лезть ещё побаивались, то вокруг Детского крыла уже ходили и облизывались.
Тронный зал был полон народа. Сольге, хмурясь, пробилась ближе к своему обычному месту и замерла. Её стол убрали, оставили только кресло, но оно оказалось занятым: в нём, ухмыляясь, развалилась южанка, та, что встретилась Сольге у лавки травника.
А на троне… увы, Шо-Рэй и Улла не ошиблись. Байвин ещё не осмелилась надеть корону, но на троне чувствовала себя вполне вольготно. Советники короля, такие же недоумевающие, как и Сольге, кучкой сгрудились у стены. С обеих сторон их теснили "люди Байвин", как велено было их теперь называть. Кем? А ими самими и велено. Так-то. Были здесь и привычные обитатели замка. Складывалось ощущение, будто всех их сюда загнали насильно. Что-то будет. Ох, скверно, ох, как скверно!
Сольге попыталась укрыться за спинами, но, похоже, ждали только её.
— Подойди ближе, архивариус Сольге, — медовым голосом позвала Байвин.
Как так получилось, что она оказалась одна перед всеми этими людьми? Сольге глянула по сторонам — ни одного знакомого лица, всех оттёрли "люди Байвин". Из-за плеча низкорослого южанина она поймала сочувствующий взгляд одного из советников, это немного подбодрило, но мало утешило. Сладость в голосе Байвин не могла обмануть. Уж больно злыми были её глаза, уж слишком откровенно ухмылялась окружающая её свора. Только бы не заметили, как дрожат колени Сольге. И руки. И надо молчать, потому что голос тоже дрогнет. Как же ей хотелось исчезнуть!
— Давай, расскажи нам, чем ты занималась в последнее время. Где была, что прячешь в своих покоях ("Ох, Шо-Рэй, неужели заметили?")?
Сольге молчала, глядя на туфли Байвин.
— Ну же, смелее!
По толпе прокатились глумливые смешки.
— Молчишь? Я задала тебе вопрос. Отвечай! — Байвин старалась держаться величественно и спокойно, но медовость покидала голос, и левый каблук, нет-нет, а нервно выстукивал по доскам пола. Тук-тук-тук… Вместо слов Байвин, вместо перешёптываний по сторонам Сольге слушала этот стук и… успокаивалась.
— Отвечай!
— Я служу королю Толфреда, Байвин. И отчитываюсь только перед ним.
Тук-тук-тук. Бах! Каблук едва не сломался.
— Отвечай! Я приказываю!
— Приказывать мне может только король.
У южанки оказался резкий, гортанный голос:
— Как смеешь ты так говорить со своей королевой! Встань на колени и отвечай!
Сольге не удостоила её даже взглядом.
— Ты не королева, Байвин. Уйди с трона, король Толфред будет недоволен.
— Короля нет! Здесь только я!
А вот это зря. По залу прошёл глухой ропот. Она дала маху. Байвин. И сама это поняла. Но разве можно было сдержаться, когда эта… О, как же она ненавидела эту девчонку! За всё сразу, но особенно — за глаза. Такие же, как у самой Байвин, как у Толфреда. Как у отца. Он мог сколько угодно повторять, что никогда не признает Сольге дочерью, это было неважно. Всякий, кто взглянет на неё, сразу поймёт, чья она: от её проклятой мамаши только фигура и рост, остальное — их порода.
— Король есть всегда, — тихо сказала Сольге. — И он обо всём узнает, поверь мне.
На секунду Байвин ослепла от ярости.
— Выпороть! Десять, нет, двадцать ударов кнутом! Увести!
Она проиграла сегодня. Да. Но эта дрянь сама подставилась под удар. Спустить такое? Нет, сегодня Байвин отыграется за всё.
Из тронного зала всех выгнали на площадь. Дрожащими руками конюх Мавель привязал Сольге к столбу ("Интересно, когда его успели тут поставить?"). Лучше него никто с кнутом не управлялся.
— Простите меня, архивариус Сольге, — бормотал он, — простите. Госпожа Байвин заставила меня. Я постараюсь бить послабже.
— Не надо, Мавель, иначе тебя самого накажут.
Похоже, что на площадь согнали почти всех. Прислуга, мастеровые, королевские советники, их секретари и писари, ученики и дворовые дети. Так много знакомых лиц, только дружеских нет. И всё же ни одной злорадной ухмылки, нет радостных перешёптываний. Тишина. Такая плотная и тяжёлая.
Свист кнута. Удар. Спину обожгло болью. Сольге вскрикнула. Кто-то в задних рядах было засмеялся, но быстро утих.
— Сильнее! Не надо её жалеть, иначе будешь жалеть себя, — голос Байвин был спокоен и холоден, вспышка ярости прошла так же внезапно, как и началась.
Мавель закусил губу и снова занёс кнут. Свист. Удар. Вскрик. С каждым ударом тишина на площади становилась всё тяжелее и гуще. Сольге не любили, это правда. Держалась всегда особняком, огрызалась, насмешничала. То ли дело госпожа Байвин: всегда выслушает, поможет, если надо, настоящая хозяйка. Но сейчас что-то изменилось. Сольге жалели, а Байвин стали бояться.
— Да кто так бьёт! Эй! — грубый насмешливый голос прервал экзекуцию. Снова знакомый южанин — тот, с площади.
Конюх с облегчением выпустил кнут из рук и хотел уже уйти.
— Э, нет, паренёк, стой и учись. Пригодится, — южанин загоготал. — Только подправим сейчас немного.
Он ухватил Сольге за волосы и стал кромсать их ножом, что-то довольно приговаривая на своём языке. Было больно, очень больно. Потом снова взвизгнул кнут. Сил на крик у Сольге уже не осталось.
На каком ударе она лишилась чувств, Сольге не знала. Не видела, как южанин опустил кнут, не слышала приказа Байвин продолжать, во что бы то ни стало, не знала, кто осторожно отвязал её от столба и перенёс в Детское крыло.
***
Иногда темнота отступала, и она слышала голоса.
— Сольге! — звал дрожащий шёпот Янкеля.
— Согге не-е-е-ет! — довольно хихикала Доопти.
Их сменяли причитания Уллы:
— Как же так, девочка? Очнись, открой глаза, милая!
А потом приходила боль. Она разрывала, выворачивала спину, дёргала за волосы, кромсала тупым, ржавым ножом и смеялась, смеялась, смеялась злым гортанным смехом. «Эй! — хохотала боль — Эй!» И Сольге звала спасительную темноту.