— Это Хартвелл Бэкхем, возле него Сэмюэль Коул и мой сын Мэтью Маршалл.
Мой нос болел, но, к счастью, кровотечение прекратилось, оставив меня с заложенным носом. Я взглянула на мужчин. В их взглядах не было ни капли милосердия. Отлично, потому что во мне его не осталось в тот момент, когда Джетро испустил свой последний вздох.
Они были здесь, чтобы выполнить порученную им работу. Их верность была непоколебима. Их намерения неизменны. Так же, как и мои: смерть за смерть — была моим приоритетом.
Сомневаюсь, что эти люди рассматривали меня в качестве человека — просто пункт в контракте и не более.
Даниэль пихнул меня под столом.
— После твоего маленького трюка, меньшее, что ты можешь сделать — это быть милой и послушной. — Его голос стал тише: — Поприветствуй этих мужчин.
Еще один способ заставить меня повиноваться. Он не заботился о хорошем тоне или воспитании, только о том, чтобы заставить меня подчиниться каждой его детской прихоти.
Я уселась прямее.
Я не собираюсь делать ничего такого.
Жасмин подтолкнула меня локтем.
— Если ты собираешься слушать его — не надо, но исполни это ради меня.
Я стрельнула в нее злобным взглядом.
— Да что ты? С чего бы мне это делать!
— Потому что ты принадлежишь ей, неблагодарная корова. — Схватив свою трость, Бонни с силой ударила ей по ножке стула, так будто ее стул мог превратиться в лошадь и поскакать галопом по первому ее требованию. — А ты быстро приступай к делу, хватит тянуть.
Маршалл поспешно приступил к действиям.
— Конечно, мадам Хоук. Мои извинения. — Хватая и открывая папку перед собой, его партнеры последовали за его действиями. В одно мгновения документы открылись и ручки были готовы к записям.
— Позвольте мне еще раз выразить вам мою благодарность, что для нас большая честь снова служить вашей безупречной семье, — протараторил Маршалл, как шут.
Кат издал болезненный стон, сцепляя пальцы.
— Заканчивай со своим подхалимством. Ты принес документы или нет? И, в конце концов, заканчивай тратить наше время.
В ту же секунду на стол опустились документы, они усыпали стол, словно белоснежные снежинки, напоминая мне лед и холод, которым Джетро укутывал себя, чтобы защититься от своей ненормальной семейки. Но даже арктическая прохлада не смогла защитить его от таяния, которое вызвала в нем моя любовь.
Боль вновь отдалась в сердце.
Он мертв!
Мертв!
Старайся не думать об этом.
Наконец, Маршалл остановился на определенной странице.
— Я все выполнил. — Взглянув на своего сына — светловолосого ублюдка, — он указал кивком головы на коробку, что располагалась у входа в комнату. — Можешь подать ее, Мэтью?
Мэтью в ту же секунду подскочил на ноги.
— Конечно, отец. — Сопровождаемый тихим шуршанием кашемирового костюма, он направился к большой белой коробки.
Любопытство разбирало меня узнать, что же там такое. Но в то же время мне было глубоко наплевать.
Еще больше дерьма. Еще больше гребанных игр.
Ничего из этого больше не имело никакого значения, потому что я играла в другую игру. Никто из них ничего не поймет, пока не станет слишком поздно.
Жасмин немного откатила свое кресло-коляску назад, предоставив Мэтью доступ к столу.
Он одарил ее кроткой улыбкой, располагая большую и тяжелую коробку на столе перед его отцом. Маршалл поднялся на ноги и раскрыл коробку, в то время как его сын уселся вновь на стул.
Я сделала резкий выдох, стараясь освободиться от засохшей крови, что скопилась в ноздрях. Из-за сильной головной боли все стало нечетким, расплывчатым. Я приложила все силы, чтобы оставаться в сознании и сохранять четкость мысли.
Никто не произносил ни слова, когда Маршалл раз за разом доставал документы, складывая их в аккуратные стопки на столе. Чем больше он доставал, тем потрёпанней и старее становилась бумага. Первая стопка была чисто белого цвета с аккуратными краями и ворд-текстом.
Следующая стопка документов имела кремовый оттенок, в то время как листы были тонкими и потрепанными, с размытыми краями и нечеткими блоками текста от пишущей машинки.
Что происходит?
Третий документ был пожелтевший от времени и сморщенный, потертый с рваными краями и витиеватым наброском человеческого почерка.
Последняя стопка документов была потрёпана до такой степени, что в некоторых местах зияли дыры, цвет бумаги был почти кофейного цвета, а аккуратный каллиграфический почерк был словно реликвия, которая была давно утрачена.