Дождавшись, когда за доктором и медсестрой закроется дверь, я поднёс телефон к уху:
― Ал-алло?
Тишина в трубке резала слух.
― Ал-алло? Ты там?
На том конце провода послышался вздох:
― Ну наконец-то, засранец.
Сердце ускорило ход.
Я может и подвёл Нилу.
Я, может, уже был бы мёртв.
Но Жасмин совершила невозможное. Она сохранила мне жизнь, и я мог быть уверен, что она то же самое сделает и для Нилы.
― Ты в-всегда была уп-пёртая, Жас.
― Боже, это действительно ты, ― голос её сорвался, и Жасмин разревелась.
Потом сестра рассказала, что она сделала и как спасла нас. Как Фло поддерживал в нас жизнь, пока не удалось тайком вывести нас из поместья. Как они прятали нас в склепе, как пытались лечить, оставив медленно превращаться в скелеты под домом, в котором прошла вся моя жизнь. Как они пытались обмануть время, чтобы успеть перевезти нас в безопасное место, пока не стало слишком поздно.
Я в огромном долгу перед Фло, и щедро отплачу ему. И теперь я больше не буду недооценивать сестру или принимать её как должное. Поверить не могу, что она добровольно покинула Хоукскридж.
После посвящения всей своей жизни поместью, ей удалось завладеть одной из многих машин в нашем гараже и, каким-то образом, доставить нас с Кесом в больницу. Судя по словам врачей, это был героический поступок. Час или два и Кестрел был бы мёртв, а вскоре после него и я.
Я понятия не имел, как ей это удалось. Телефонный разговор был кратким, тихим… довольно быстрым, чтобы Бонни не смогла подслушать. Ее облегчение было искренним, но она что-то скрывала от меня.
Что-то, что я хотел выяснить.
После того, как я повесил трубку, медсестра появилась в палате и вопреки моему желанию ввела капельницу успокоительного.
Я не мог избежать этого. Я не мог оценить, насколько слаб. Все, что мог, это погрузиться в глубины сна, словно накаченный наркотой придурок. Нила не навестила меня в этот раз, и через несколько часов я проснулся, испытывая боль и ярость.
После пробуждения все мои мысли были посвящены Кестрелу. Мое сердце было разбито из-за моего брата.
По словам дока, он все еще не пришёл в себя, и находился в реанимации, погруженный в искусственную кому. Пуля, от которой я спас Жаз, прошла «навылет». Луиль сказал, что я был «везунчиком», счастливой случайностью, е*аным чудом. Кости не раздроблены, органы не повреждены. Одно входное и выходное отверстие, оставляющее кровотечение и заражение, но в остальном я был нетронут.
Но если я был чудом, то у меня были определенные обязательства и привилегии.
Привилегии, которыми я непременно воспользуюсь, чтобы покончить с человеком, который убил меня.
И обязательства, которые я намеревался выполнить теперь, когда был свободен.
Я восстал из мёртвых.
И я навлеку адский гнев на своих врагов.
ГЛАВА 9
Нила
Запись в дневнике, Эмма Уивер.
Он сказал мне сегодня вечером. Лежа в моих объятиях, полагая, что он в безопасности, он рассказал, что сделал со своим братом. С одной стороны я могу понять это ― провести всю жизнь, зная, что ты на втором месте, только чтобы сорваться, когда то, чего ты хочешь больше всего на свете, мучает тебя. Но с другой стороны я никогда не смогу понять, потому что никогда не была такой эгоистичной, эгоцентричной или жестокой. Одно я знаю точно ― его дети прокляты. Даже те, кто не заражен его безумием, погибнут из-за того, что их отец сделал с их матерью и дядей.
Пронзительный звон нарушил мою концентрацию.
Нет!
Я должна была выяснить, что сделал Кат. Почему были прокляты Джетро, его братья и сестра? Что, черт возьми, произошло много лет назад?
Прошло три дня. Три ночи, я спала на простынях больше не пропитанных ароматом Джетро. Три утра я расхаживала, волновалась и умоляла. Дениель был в отъезде, оставив меня наедине со скукой, а не с пытками. Я не видела ни Вона, ни Ката, меня держали в изоляции, запертой в своей комнате, как истинную пленницу.
Провести три дня в подвешенном состоянии ― святотатство. Я хотела отомстить. Однако мой разум не мог перестать беспокоиться. Джетро, Джетро, Джетро. Все остальное не имело значения.
Беспорядочный звон не прекращался; я оторвала взгляд от пустой страницы. Больше ничего не было. Моя мать оставила эту тайну неразгаданной.
Дневник Уивер был единственной вещью, способной отвлечь меня от повторяющихся мыслей о Джетро. Однако чтение дневника вызвало у меня странное ощущение, ― как будто я приподняла завесу, погрузившись в капсулу времени, и взглянула на Хоксридж ― «тогда и сейчас». Слышать о Джетро, когда он был маленьким, о Брайане, влюбленном в мою маму, и даже о том, как Бонни благодарит Эмму за то, что та шьет ей платья, ― это было нереально.