Бонни влажно кашлянула.
― Ответь мне, дитя.
― Да, они похожи. Ужасно.
Мой взгляд остановился на других фотографиях, скрытых среди картин, вышитых крестиком. На одной фотографии весь домашний персонал стоял в порядке распределенной важности на крыльце перед Хоксриджем. Дворецкие и экономки, горничные и лакеи. Все смотрят в камеру, мрачные и ожесточенные.
― Это несколько оставшихся снимков после досадного пожара несколько десятилетий назад.
Бонни медленно двигалась вместе со мной, пока я переходила от фотографии к фотографии. Я не знала, почему меня это волнует. Это не было моим наследием. Но что-то подсказывало мне, что я собираюсь узнать нечто бесценное.
Я была права.
Еще две фотографии, прежде чем я поняла, о чем говорила Бонни.
Мой взгляд остановился на женщине, окруженной темной тканью, как будто она плавала в океане. Ее собранные в пучок волосы ниспадали с макушки благодаря белой ленте, глаза сияли от ее мастерства. В руках она держала иголку с ниткой, кружево рассыпалось вокруг нее, как снег.
Мне казалось, что я смотрю в зеркало.
Нет…
Мое сердце дрогнуло, отвергая этот образ, я не могла понять, как это возможно. Не в состоянии остановиться, одна рука потянулась к фотографии, обводя лоб и губы загадочной женщины, в то время как другая исследовала мой лоб и рот.
Я была абсолютной копией этой незнакомки. Зеркальное отражение.
Она ― это я… Я ее… В этом нет никакого смысла.
― Знаешь, кто это? ― самодовольно спросила Бонни.
Я отрицательно покачала головой. Не было ни даты, ни имени. Только женщина, находящаяся в гармонии, шьет.
― Это твоя прапрабабушка, Элиза.
Бонни погладила фотографию опухшими пальцами. Я хотела ударить ее по руке. Она была моей семьей, а не ее.
Не прикасайся к ней.
Почему в наших семейных альбомах нет фотографий Элизы? Почему мы не сохранили никаких записей или всеобъемлющей истории того, что случилось с нашими предками? Были ли мы настолько слабым родом, что предпочитали прятать головы в песок, чем учиться на ошибках прошлого и сражаться?
Кто мы?
Опустив руки, я глубоко вздохнула.
― Что ее фотографии делают на твоей стене?
― Чтобы напоминать мне, что история не в прошлом.
Я повернулась к ней лицом.
― Что ты имеешь в виду?
Взгляд карих глаз Бонни был острым и жестоким.
― Я имею в виду, что история повторяется. Достаточно просмотреть несколько фотографий разных поколений, чтобы видеть одного и того же человека, снова и снова. Пропускается несколько родословных; скулы другие, цвет глаз меняется, тела эволюционируют. Но потом появляется потомок, который бросает вызов логике. Он не похож на своих нынешних родителей и характерные черты не изменяются. О нет. Появляется точная копия того, кто жил более века назад.
Она оглядела меня с ног до головы, сморщив нос.
― Я не верю в реинкарнацию, но верю в аномалии, а ты, дитя мое, ― точная копия Элизы, и я боюсь, что у тебя такой же темперамент.
По коже побежали мурашки.
― Ты говоришь так, будто это плохо.
Я снова посмотрела на фотографию. Она выглядела свирепой, но довольной ― покорной, но сильной.
Она усмехнулась:
― Да, если ты знаешь историю.
Схватив меня за локоть, Бонни подтолкнула меня вперед, следуя хронологии фотографий Элизы и прапрадеда Джетро.
Когда я увидела двойника Джетро на снимках рядом с Элизой, по моей коже побежали мурашки.
― Как его звали?
― Оуэн.
Она остановилась у одной, где Элиза и Оуэн строго смотрели в камеру, позади них весенние бутоны, кусты роз и цветущие яблони в саду. Они оба выглядели обезумевшими, пойманными в ловушку, напуганными.
― Оуэн Харриер Хоук.
У тебя было такое же состояние, как у Джетро, Оуэн? Ты был первым, кто возненавидел свою семью? Почему ты ничего не сделал, чтобы изменить свое будущее?
Бонни отпустила меня.
― Я могла бы рассказать о том, что случилось с этими двумя, но пусть фотографии говорят сами за себя. Кроме того, что такое слова? Лучше один раз увидеть?
Она тихонько рассмеялась, когда я оттолкнулась от нее, впитывая образ за образом.
Медные и кофейные тона вели меня из одного конца комнаты в другой, следуя жалкой временной шкале истины.
Бонни была права. Фотографии говорили в тысячу раз больше, и, видя, что она навсегда запечатлена, заключена в тюрьму и увековечена, мое сердце еще больше погрузилось в отчаяние.
Элиза медленно менялась на каждой из них.