Жасмин старалась уберечь меня от самого страшного.
Она отвергла «Дыбу».
И наотрез отказалась от «Колыбели Иуды».
Но было и другое, чему она не могла противостоять, ― она не могла пойти против бабушки, и не важно, что глаза Жасмин молили о прощении, и наша молчаливая связь становилась крепче.
Джетро рядом больше не было, но была его сестра.
И я научилась одновременно любить и ненавидеть её за то, что помогала мне.
Помощь не в виде любви, поцелуях и нежностях тайком. Нет. Её помощь была в том, что она выбирала те наказания, через которые я смогла бы пройти, оставшись в живых. Пусть это и разрывало мою душу, но продлевало мою жизнь и давало возможность найти выход из этого безумия.
Самой ужасной частью этих наказаний было то, что Вон наблюдал за всем этим.
Он был свидетелем всех зверств Хоуков.
И теперь он воочию увидел, на что способен извращённый ум этих людей.
Ни гогот Бонни, ни самодовольные смешки Ката, ни даже дебильное хихиканье Дэниеля не влияли на меня так, как беспомощные крики Вона ― они уничтожали.
Любовь ранила сильней всего.
Она разрушала окончательно.
И не важно, как сильно я старалась отстраниться… Я просто не могла.
― Ты раскаиваешься, Нила? Согласна выплатить «Последний долг»?
Я задыхалась от ужаса, вырываясь, закованная в каналы, пока Дэниель вёл меня к гильотине. А вокруг стояли призраки моих убитых предков. Головы их были отрублены, и будто парили над телами.
Над пустошью раздался вой. Так звучит смерть? Или надежда?
Скоро узнаю.
― Нет, не раскаиваюсь!
Кат подошёл ко мне. Его лицо скрывала чёрная маска палача. И в его руках, словно в колыбели, покоился тяжёлый и острый, отполированный топор, жаждущий моей крови.
Подавшись чуть вперёд, он поцеловал мою щеку и произнёс:
― Поздно. Ты уже умерла.
― Нет!
― О, да, ― хмыкнул Дэниель, подтолкнув меня вперёд. Гильотина из обычного подвижного механизма с корзиной превратилась во что-то кошмарное.
Я упала на колени, захлёбываясь слезами.
― Не надо. Прошу. Не надо!
Никто не слышал меня.
Бонни надавила на плечи, заставляя наклониться над люнетом, упёршись взглядом в плетёную корзину, поставленную с той стороны. В ту самую корзину, в которую покатится моя голова.
― Нет! Нет! Остановитесь! Не надо!
― Прощай, Нила Уивер.
Солнце поцеловало лезвие взметнувшегося вверх топора.
И он обрушился вниз.
Меня разбудил звонок.
Крохотный звон в тяжелой пелене тьмы. Мое сердцебиение, словно ударившиеся друг о друга музыкальные тарелки, и мои руки взметнули к горлу.
― Нет…
Бриллианты продолжали держать меня в плену. Моя шея была цела.
― О, слава богу.
Я все еще жива.
Всего лишь сон.
Или это предчувствие?
Я закашляла, отгоняя эти мысли.
Из-за лихорадки у меня было много галлюцинаций за последний день или два: образ Джетро, входящего в мою комнату. Смех Кестрела, когда он научил меня запрыгивать на Мот. Невозможные вещи. Отчаянно желанные.
А также страх и смятение. Пытки не прекращались после того, как Кат повеселился…
Мой разум продолжал распинать меня, когда я оставалась одна.
Снова раздался звонок.
Я знаю этот звук… но откуда.
Я была уставшей и больной. Я больше не хотела двигаться, но глубоко внутри мне удалось найти в себе силы вырваться из уютного постельного белья и залезть под подушку.
Неужели?
Мои пальцы вцепились в телефон, а сердечный ритм сменился с музыкальных тарелок на барабанную дробь. Ритм неуверенно звенел, пропитанный болезнью и изо всех сил стараясь сохранить мне жизнь. Нос был заложен, глаза слезились, тело болело.
Я была больна.
Наряду с моей надеждой, мое тело сдалось, подхватив ужасные микробы и сковав меня еще одной слабостью.
Четыре дня назад я заболела гриппом. Через день после того, как Бонни рассказала мне, что произойдет. Спустя двадцать четыре часа после того, как я увидела, что случилось с Элизой на этих ужасных фотографиях. Но все это не имело значения, если звонок оповещал о том, в чем я так отчаянно нуждалась.
Несколько дней я надеялась получить известие от него. Но каждый день меня ждало разочарование. Аккумулятор разряжался от того, как много раз я освещала себя мягким синим светом, желая, чтобы появилось сообщение.