Шри выглядел озабоченным еще во время родов, хотя делал все очень искусно, словно полжизни занимался акушерским ремеслом. Я попыталась с ним поговорить, поскольку была в полном сознании, чтобы отвлечься от страха и волнения, совершенно естественных при первых род ах, но он грубо на меня прикрикнул, велев не приставать к нему со всякими глупостями.
Когда я, — естественно, излишне чувствительная ко всему в тот момент, — все же продолжила говорить о том, что меня волновало, Шри нервно и сердито оборвал меня, сказав, чтобы я не фантазировала. Конечно, никакими родами здесь и не пахнет — речь идет, как категорично и без малейшего такта он выразился, о спонтанном развитии паразитической подпрограммы, сложного компьютерного вируса, появлению которого у него пока объяснения нет, но он все выяснит, как только извлечет его из меня и подвергнет тестированию… и так далее.
Я расплакалась, но не только из-за того, что мне всегда до слез обидно, когда Шри бесчувственно раздевает меня своей программистской абракадаброй. Гораздо больше меня напугало это предстоящее тестирование моего младенца, которое могло ему только навредить. Шри, хоть и мог при крайней нужде выполнить роль акушера — коли роды застали нас посреди джунглей, — но и понятия не имел о педиатрии.
Мой плач перешел в истерику, что в этих обстоятельствах было объяснимо, и Шри, которого это всегда нервирует, внезапно сменил тон и начал меня успокаивать и утешать, отказавшись от своего отвратительного компьютерного жаргона. Это мне было приятно, как и любой другой женщине на моем месте, хотя я должна была бы сразу понять, что он притворяется. Но что вы хотите, такие уж мы легковерные, склонные к самообману, чем мужчины и пользуются, как могут.
Думаю, что после этого Шри дал мне что-то успокоительное, так как вскоре я погрузилась в сон. А может, он меня выключил, чтобы не мешала. Не знаю. Возможно, мне что-то и снилось, но когда я проснулась, то ничего не помнила. Как все изменилось. Еще недавно я могла во сне видеть будущее, потом были настоящие ночные кошмары, полные страшных картин, которых я не понимала, а теперь я вообще не знаю, снилось ли мне что-нибудь. Возможно, во всем виновато успокоительное, что дал мне Шри.
Некоторое время после пробуждения я ожидала, что он сам известит меня о результатах — это было бы самым естественным, — но Шри этого не сделал. Лишь равнодушным голосом сказал, чтобы я набралась терпения, словно речь шла о какого-то незначительной вещи. В первый момент, пока я еще не пришла в себя после двухдневного сна, это привело меня в гнев. Прежде всего я подумала, что это он мне так жестоко и подло мстит, ослепленный оскорбленным мужским самолюбием, ибо не он отец ребенка. Затем, когда я немного пришла в себя, меня начали одолевать черные мысли.
Все ли в порядке с младенцем? Никакого плача не было слышно. Я понятия не имела, где находится ребенок, а по поведению Шри не было заметно, что он хоть как-то интересуется новорожденным. С тех пор как я проснулась, он или пялился в экран вспомогательной системы, предназначенной для программирования, с которой моя обычная связь была почему-то отключена, или с рассеянным видом бродил по храму, держа ладони на бритом затылке. Так он делает всегда, когда погружается в эти свои дурацкие медитации, которые я терпеть не могу, хотя такая поза Шри очень идет — придает ему стройность и высоту в его длинной оранжевой хламиде.
Теперь он вдобавок ко всему раздражал меня упорным шлепаньем босых ступней ухо лужицам на пыльном полу храма, появившимся там, где упорным муссонным дождям удалось пробиться сквозь каменную крышу и густое переплетение растений на ней. А ведь я ему говорила, когда еще стояла сухая погода, что крышу нужно починить. Но нет, у господина всегда более важные дела, а у меня не сто рук.
Он слонялся совершенно машинально, оставляя за собой мокрые следы и нимало не заботясь, что края его одежды от этого становятся грязными. Подобная неряшливость полностью противоречила его обычно чрезмерной, даже ненормальной аккуратности, которая мне так действует на нервы.