Что-то явно было не так. Меня охватила паника. Я снова начала плакать, но прошло довольно много времени, прежде нем Шри заметил это. Наконец он удостоил меня взглядом, который, по всей вероятности, был пустым, но я все же увидела в нем подтверждение всех моих мрачных предчувствий.
— Что с ребенком? — взвизгнула я, но голос остался внутри меня, а послышалось лишь клокочущее всхлипывание.
— Ох, не начинай заново, — ответил Шри, почувствовав, что я опять на грани истерики. — Сейчас не время для сцен.
Бесчувственный! Как он только может! Мать теряет рассудок, потому что ничего не знает о судьбе младенца, которого еще даже не видела, а для него это сцена. Я не знала, что возразить на такое бездушие, и лишь продолжала всхлипывать.
Это, похоже, его тронуло. Я думаю, Шри вовсе не суров по природе, а только находит удовольствие в том, чтобы изображать суровость — впрочем, как и еще некоторые вещи. Откровенно говоря, большинство мужчин никогда не взрослеют. Взгляд, который он послал мне теперь, был явно сочувственным, но я не увидела в нем никакого утешения.
— Все хорошо с… ребенком, — он выдавил это слово с трудом, явно только чтобы доставить мне удовольствие. — Наверное.
Даже если бы Шри не добавил этого, я бы ему не поверила. Оставалось надеяться лишь на собственные глаза. Я должна была увидеть младенца немедленно. Я собралась сказать это Шри, намереваясь вложить в голос всю истеричность, скопившуюся во мне, но он меня опередил.
— А впрочем, почему бы и нет — убедись сама. Может быть, ты как… мать, — снова эта вымученность в голосе, — лучше в этом разберешься. Я не могу.
Последние слова он выговорил с интонацией, которую я прежде лишь раз слышала от него, — интонацией человека, потерпевшего поражение. Это было, когда мы собирались сюда, и он отдал своих тупых черепах в магазин. Помню, я отпустила тогда ехидное замечание насчет одного правоверного буддиста, связавшегося с двумя бессловесными животными, и это его, похоже, сильно задело, так что впоследствии я воздерживалась от подобных насмешек. Но сейчас не было времени думать об этом. На миг я почувствовала, как меня охватывает озноб.
Шри подошел к клавиатуре и набрал короткую команду, соединяющую меня со вспомогательной системой. В этот момент до меня дошло. Как я могла быть настолько глупа! Да нет, дело не в моей глупости, а в том особом состоянии, в котором я нахожусь. Меня совсем ослепил материнский инстинкт. Ну конечно, он столько времени проводил за маленьким экраном для программирования, потому что разместил там колыбель. А в ней — мой ребенок.
Шри, наверное, назвал бы это банальным течением бесчисленных байтов информации из одной компьютерной системы в другую посредством двустороннего интерфейса, но для меня это было, все равно что протянуть руки для объятия, самой тесной связью на свете, первым прикосновением матери к новорожденному.
И за отрезок времени, предшествовавший установлению этой чудесной связи, — столь краткий, что для него вообще не существовало названия в медлительном биомеханическом мире Шри, — я заметила нечто, на что до той поры не обращала внимания, хотя обязательно должна была заметить. Но и это упущение можно приписать моей полной расстроенности и страху. На низком табурете перед вспомогательным экраном сидел Малыш и глупо скалился, глядя на меня, а кончик его хвоста мокнул в луже на полу.
11. Сон чудесный
И остался я один во тьме густой.
Хотя отблески света давешнего не обманывали глаза мои старые своими бешеными плясками призрачными, в духе моем смятенном огнь сияющий и далее горел, существо мое слабое надвое раздирая воспоминанием о восторге вдохновенном (восторге, в памяти моей о годах давних совсем поблекшем, чтобы ошибки и печали старые не воскрешать) и стыдом безмерным, что волю дал порыву этому непристойному, срамному, там, куда, кроме всего, и зван-то не был.
Когти раскаяния жестокого внутренности мои дрожащие терзать начали способом, много раз в жизни моей, грехом оскверненной, испытанным. Спасения от них не было, я это хорошо знал — можно только душу свою жалкую ударам кнута совести собственной подставить. Доля моя тем горше оказалась, что я один на один с рассудком своим раненым остался, ибо во тьме ночной, глухой ничего более не было, чтобы внимание мое от мыслей мучительных хоть на миг отвлечь.
И когда уже отчаяния бездны повсюду вокруг меня зиять начали, побуждая меня зовом обманчивым, умильным край их близкий переступить и забвению безумному вечному отдаться, что для страдальца есть наибольшая и последняя надежда, — в помощь мне другое забвение пришло, против вечности ничтожное, ибо и ночь целую нечасто продолжается, но целительное достаточно для души, которая хоть самого краткого облегчения жаждет.