— Так, где ты там? У меня? — в его голосе уже прорезались такие знакомые приказные нотки, которые — чего уж скрывать — меня волнуют и как-то… подкупают, что ли. Он снова придумал какое-то новое безумие и точно знает, что делает.
— Нет, у Костика.
— Блядь, Женька, давно пора говорить «у себя»! Костян уже год как живет со своей депутатшей, он сам эту хату своей не считает! Что ты как приживалка!
Ого, кажется, он серьезно злится. Или волнуется, никак не пойму. Сначала «а давай мой отец тебя из общаги выпишет», теперь вот «не будь приживалкой». Понятно, он хочет, чтобы я, наконец определилась с жильём, пусть и временным.
— У себя, Ром. Я — у себя.
Вот и сделан выбор. И о чем теперь говорить с моей соседкой? Остаётся только забрать свои старые конспекты и тёплую одежду — я с ней больше не живу.
— Не, не так, Женьк, — пусть я опять не угадала, что надо говорить, но по голосу слышу — он доволен. — Ты сейчас не просто у себя… А в своей этой долбаной Венеции, в отеле рококо, перед зеркальным шкафом, почти голая, между прочим. Там, где мы с тобой остановились. Давай, найди у себя какое-нибудь зеркало и подходи.
— Даже так, — посмеиваясь, шлепаю босыми ногами по горячему деревянному полу к взаправдашнему шкафу, из которого торчит моя сваленная на полках одежда, и, открывая дверцу шире, смотрю в большое зеркало, прибитое к ней. — Хорошо, Ром, как скажешь. Слушаюсь и повинуюсь.
Надеюсь, мои слова о повиновении прозвучали в достаточной степени иронично. Да, пусть Ромка сейчас кукловод, а я что-то типа марионетки — но это всего лишь игра. Не нужно об этом забывать и… заигрываться.
— Видишь себя?
— Ну… да.
— Ты реально без верха?
— Что?
— Без верхней одежды, говорю?
Я могу ему сейчас соврать. Могу сказать, что угодно, но говорю правду.
— Нет, в футболке.
— Снимай.
Я снова могу обмануть его. Могу возмутиться или отказаться, но опять не делаю этого.
— Подожди… — на каком-то автоматизме запихиваю трубку в прощелину между джинсами и сарафанами на полке и, стаскивая длинную, до колен футболку через голову, отбрасываю её на кресло рядом. Кажется, раздеваться по первому его требованию входит у меня в привычку — не знаю ещё, хорошая она или плохая.
— Я здесь, — возвращаю трубку к уху, прижимаю ее плечом, только сейчас понимая, что стою перед зеркалом, говоря с ним, в одном белье. Все почти как раньше, как было в его студии, но тогда я не смотрела в глаза своему в отражению. Это почему-то безумно смущает.
Одно дело просто творить какие-то глупости, и совсем другое — смотреть при этом себе в глаза.
— Так, Джулия Робертс… Хотя, нахер Джулию. Мне ты нужна, Женьк.
Я шумно сглатываю, глядя, как красные пятна проступают на груди, поднимаясь вверх к шее — от одних только его слов. И мне самой становится неудобно из-за такой реакции. Хорошо, что он этого не видит.
А если бы мог?
Эта мысль заставляет меня залиться краской до самых корней волос и я еще сильнее прижимаю трубку к уху, как будто она — единственное, что удерживает меня на границе какой-то огромной и манящей пропасти.
И в то же время — кто их прочертил для нас, эти границы? Может, то что сейчас межу нами происходит — самое нормальное в мире. А я просто трусиха, которая давно хочет перешагнуть эту надуманную черту и не решается.
— Короче… Слушай сюда, мы всё переигрываем. Никаких клиентов, проституток, мне такое не надо. Давай будем просто мы с тобой. Вот как есть. Только это у нас первое знакомство типа.
— Что, всё по-новой? — вспоминая события трёхмесячной давности, я понимаю, что до этого у меня была совсем другая жизнь.
— Не совсем всё. Ты это… не отвлекайся. Лучше представь — я реально тебя не знаю, и ты меня тоже.
— Не могу я такого представить.
— Можешь! Давай, Женьк, отпусти мозги, отправь их в отпуск там… погулять. Не думай! Ясно?
— Ясно, — я и так почти о чем не думаю. Только слушаю и слушаюсь его.
— Короче… Представь, что ты стоишь перед этими своими понтовыми зеркалами, всё как тебе нравится. А я — за твоей спиной. Смотрю на тебя, вижу, что ты охуительная. Но это внешка, да? А вот какая ты внутри? Расскажи. Только без вранья давай. Ты почти голая, Женьк. В таком виде врать очень палевно. Я всё по тебе пойму, если надумаешь схалтурить.
Я не знаю, как он это делает, но я чувствую это. Чувствую всё, что он говорит — его присутствие за спиной, его руки на своих плечах — и продолжаю стоять перед зеркалом, не прикрытая ничем, с лихорадочно горящим лицом и какой-то тягучей ломотой, разливающейся по телу, глядя в глаза своему отражению.